Дюваль вышел в сад. Ночь уже наступила. Чувствовался конец августа. «Может, любовь подобна фруктам? — думал Дюваль. — Она бывает летней, весенней, любовь, изжаленная осами и падающая с деревьев, а еще такая, которую забывают на полке. А моя? Созреет ли она когда–нибудь?» Обернувшись, он увидел отсвет ночника в комнате Клер. Он попытался представить себе обледеневший сад, затяжные дожди, треск льдинок под ногами. А потом будет новый год…, а за ним другой. Он прислонился к стволу вишни. Когда сигарета опалила ему пальцы, он вернулся в дом. Спит ли она? О чем думает? Об этой глупой ссоре? Надо бы сказать ей, чтобы забыла о ней, и как можно скорее.

Она пыталась что–то писать. Бумага не слушалась. Клер беспорядочно старалась изо всех сил. Дюваль слегка поворчал на нее.

— Завтра утром у тебя будет для этого время, а теперь спать, ты устала… Я тоже. Мы слишком разволновались.

Он хотел отнять у нее листок, но она так закричала, что он сдался.

— Ну, раз ты хочешь продолжать, то не стану мешать. Что это за буква? «Б»? Начни снова, я подержу бумагу. Ах, «Д», нет, это же «П»… неплохо получилось.

Затем она начертила «Р». Дыхание ее участилось, рот скривился. Дюваль понял, что это было не просто упражнение, а что–то важное.

«ПР». Не начало ли это фамилии?

Она продолжала писать с таким усилием, как–будто перед ней была дорога с множеством препятствий.

— ПРО… Это начало названия того места, откуда ты приехала?

Она не слушала. Следующая буква досталась ей просто. Это была «С».

— ПРОС?… Ах, прости? Так?

Она положила карандаш, и в глазах ее засветилось удовольствие. Они сверкали как драгоценные камни. Дюваль опустился перед ней на колени, обнял ее.

— Прости! Это я должен просить прощения. Ведь я такой… Черт возьми, я готов не знаю что сделать… Малышка Клер! Да, мне было плохо. Я расстроился из–за пустяков. Теперь все прошло.

Он обнял ее и лег рядом.

— Очень важно, чтобы ты ничего от меня не скрывала. А на то, что ты делала до нашей встречи, мне плевать. Знаешь, я хочу, чтобы между нами… не знаю, как сказать… не было даже такой преграды как кожа… чтобы мы были друг для друга прозрачны. Ну, как медузы в море, что ли. Не знаю, правда, понимают ли медузы в любви. Пусть каждый будет розой, раскрывающейся для другого.

Клер ровно дышала. Она спала. Дюваль вздохнул.

— Ну вот, ты меня покинула. Как ты теперь далеко от меня… Как это трудно — быть вместе. Но если ты заснула, значит, доверилась мне.

Он умолк, оставшись наедине с этой вновь обретенной радостью, словно путник у костра: с одной стороны можно обжечься, с другой — замерзнуть. Наконец, он тоже заснул. Ночью он вдруг внезапно проснулся, словно боясь опоздать на ночной поезд. Голова его была ясной, внимание сосредоточенным. Ему захотелось пить. Часы показывали без четверти двенадцать.

Рауль в одних носках спустился на кухню и открыл банку пива. Сон совсем пропал. Он закурил, надел ботинки и выглянул за дверь. За оградой он увидел чей–то силуэт, который вдруг растаял.