— Это для тренировки руки, — объяснил он. — Сначала порисуй что–нибудь. Почерти палочки, крестики…, не сейчас. Я не тороплю с выполнением заданий… Но иногда для развлечения возьмись за карандаш… Ну хоть за этот, красный… Ну–ка сожми его… Сильнее… Я знаю, что ты можешь. А теперь попробуй написать букву, заглавную, ее легче изобразить… Ну, например, А или И… не хочешь? Ну, тогда Л, Н… Видишь? Совсем неплохо… Теперь попробуй сама… А это что? А! Держу пари это — Р — Рауль. Ты очень добра. Но, пожалуй, это еще трудновато.

Она отложила карандаш и устало откинулась на подушку. Дюваль потрогал ее лоб.

— Ну как? По сигаретке за труды?

Он прикурил две сигареты от золотой зажигалки и растянулся возле Клер. «Чувствуешь, как хорошо… Тут мы в безопасности… Я знаю, что ты волнуешься. Она никогда нас не найдет, хотя бы просто потому, что ее больше нет на свете. Она упала в Луару и от неё не осталось даже следов… Для жандармов, больничного персонала, прислуги, для мадам Депен, кроме тебя нет другой мадам Дюваль… Теперь у тебя нет больше причин для беспокойства».

Он пощупал ее учащенный пульс.

— Мы еще поговорим о Веронике. А пока забудем о ней… Итак, мы ее забыли.

Клер понемногу успокоилась. Дюваль загасил сигарету. Он любил эти мгновения тишины, прерываемой изредка жужжанием случайной мухи, залетевшей в окно, чтобы покружиться над постелью. Иногда налетал легкий ветерок, тогда казалось, что в парке кто–то ходит. Клер просунула ладонь в руку Дюваля и сжала ее как можно крепче.

— Тебе что–нибудь нужно?

Она настойчиво смотрела на него и тянула к себе… И тогда вдруг его осенило.

— Ты вправду хочешь этого? Не из благодарности, не так ли?

Глаза ее были широко раскрыты, в горле хрипело, тело впервые зашевелилось. Дюваль с трудом решился на смелую ласку. Может ли она, с ее больными нервами, выдержать подобное напряжение, которое освободит ее от тоски?

У него возникло ощущение, что он проводит эксперимент, ничего не испытывая сам. Все это смахивало на дьявольскую игру: он пытался вдохнуть в это тело дух, который покинул его. В голове проносились бессвязные мысли: «Я в тебе… Ты начинаешь вздыматься словно море, дрожать… ты волна… ты волна». Но волна эта была очень низкой. Отлив наступил быстро. Убогая радость… Осталась неподвижная, с отрешенным взглядом женщина с пеной у рта…

— Я почувствовал, я все понял, — шептал Рауль, — ты не огорчайся… Ты еще очень слаба.

Она отчаянно замотала головой на подушке.

— А раньше? Раньше… разве раньше было сильнее? Полнее? Да? Может это я виноват, не такой искусный как другой?

Радость его улетучились, и он ничего не мог с этим поделать, сколько бы ни уговаривал себя, что такой срыв закономерен… Он пошел в ванну. Ему необходимо было погрузиться в воду, чтобы успокоиться и позабыть о том, другом, который наверняка был сильнее, грубее его, и о котором она теперь, небось, вспоминает. Доброта! Еще один путь для самозакабаления. Как, наверное, смешны и глупы его преданность и ласка. Он вернулся к постели с полотенцем, наброшенным на непросохшее тело. Она даже не попыталась натянуть на себя одеяло и предстала его взору, словно жертва разрушения. Он раздраженно прикрыл ее.

— Послушай, Клер… Послушай меня… Видишь ли, то, что произошло между нами… В этом, наверное, виновато твое состояние… А может, я был не на высоте…, но есть и другая причина, мысль о которой только что пришла мне в голову.

Он властно сжал ее запястье в том месте, где лучше всего ощущалось биение жизни.