– И это что – вы собираетесь выставлять меня где-то, для опознания? Господи, неужели мне снова придется переносить это?

– Нет, я просто попрошу потерпевших приехать сюда или ещё куда-нибудь.

– Я чист, – сказал Дойч. – Бояться мне нечего. Просто мне не хочется снова иметь дело с полицией.

– Почему?

Дойч очень внимательно пригляделся к выражению лица Брауна.

– Там всегда полно всяких подонков. – Он помолчал и с тяжелым вздохом добавил: – А я уже давно решил перестать быть подонком.

Писатели, которые пишут детективные истории, обязательно приурочили бы убийство именно к такому дню, когда с самого утра льет нудный дождь, небо окрашено в самые мрачные краски. Буксиры на реке Харб издавали какие-то особенно заунывные вопли, а обычно веселые детские площадки на противоположном берегу реки были пусты и неприветливы, да и сама река в обрамлении черного от дождя асфальта выглядела достаточно мрачно.

Драматурги, которые сочиняют сценарии детективных фильмов, обязательно удержали бы камеру на этих пустых детских площадках, на набережных, на мокрых ступеньках, спускающихся к самой воде. А нас звуковых дорожках пленки обязательно запечатлелись бы долгие гудки буксиров, шум дождя и монотонный звук ударов волн о прогнившие сваи набережных.

Камера не удержалась бы и от крупных планов и уж обязательно в одном из этих крупных планов внезапно появилась бы рука с растопыренными пальцами, внезапно возникающая из глубины.

А вслед за рукой появилось бы и все тело, а вода тихонько колыхала бы его, пока оно безжизненно не замерло бы на мелководье вместе с другим городским мусором. Набившие руку писатели описывали бы все это или снимали с размахом и всякими стилистическими ухищрениями; а день сегодня выдался просто как специально созданный для людей их профессии.

Люди из 87-го полицейского участка писателями не были. Просто они поняли, что у них на руках ещё одно дело о всплывшем утопленнике.

Мэри-Луиза Прошек имела почти точно такую, же татуировку. И она тоже размещалась на тыльной стороне ладони, между большим и указательным пальцами. В тот раз татуировка представляла собой сердечко, внутри которого было вытатуировано “МИК”.

“МИК” и сердце. Мужчина и любовь.

Дело в том, что ещё одна категория писателей на протяжении веков создавала легенду о, сердце, легенду, превратившую этот добропорядочный насос, перегоняющий кровь, в некое средоточие эмоций, отделив таким образом любовь от ума и приписав массу благороднейших качеств этому комку мышц.

Правда, могло бы получиться и кое-что похуже. Они, например, вполне могли сосредоточить свои усилия и на печени. В конце концов, с таким же успехом они могли бы превратить в цитадель любви любой другой внутренний орган. Писатели ведь отлично знают свое дело.

Форма сердца легко изображается графически, символ этот легко узнаваем, и его легко навязать в качестве предмета восхищения. Глаза, уши, нос и, наконец, мозг – все эти органы и части тела, с помощью которых мы видим, слышим, принюхиваемся и познаем другого человека, то есть все органы, с помощью которых другой человек становится неотъемлемой частью вашей личности, такой же важной, как, например, сама ваша способность мыслить, – все это отбрасывается в сторону и не принимается во внимание. Да, у святого Валентина совсем неплохой специалист по рекламе.

Второй утопленник также оказался лицом женского пола.

У неё также была обнаружена татуировка на коже руки между большим и указательным пальцами. Татуировка эта изображала сердечко. И внутри этого сердечка было вытатуировано слово. И слово это тоже состояло из трех букв “НИК”.

Да, совершенно очевидно, что татуировка эта была ошибкой.