Ответы толмача, такое впечатление, вполне удовлетворили, а вот сам он откровенничать оказался не расположен, проигнорировал один мой вопрос, затем другой, и я не стал на него давить, решив, что толку из этого не выйдет. Ещё и самому изворачиваться и юлить пришлось, когда речь зашла о том, доводилось ли когда-либо бывать в Новинске.

Моя внутренняя энергетика даже в нынешнем прискорбном состоянии была слишком хорошо развита, вот в итоге и решил подстелить соломку на случай более тщательного обследования, сообщив, что жил в Новинске некоторое время и даже пробовался в операторы, но ни в одну из трёх попыток так и не сумел приблизиться к Эпицентру.

Переводчик тут же достал погребённый под бумагами лист с новыми вопросами, которые предназначались для анкетирования операторов, но я отбрехался как-то, ничем себя не выдал. За время опроса солнце село и на улице успело стемнеть, к моему возвращению сокамерники успели вдоволь наговориться и уже угомонились, да и на самого как-то неожиданно резко навалилась усталость — только лёг на циновку и сразу провалился в тёмный омут забытья. Вроде бы ещё успел шум авиационных двигателей разобрать, но могло и пригрезиться.

Ночью несколько раз просыпался от колючих касаний пронзавших всё и вся энергетических конструкций. Неизменно некоторое время спустя загорался свет и доносился скрежет отодвигаемой заслонки — уж не знаю, что именно рассчитывал увидеть надзиратель, но своими обязанностями он не манкировал и на посту не спал. Ещё кто-то тихонько поскуливал, а кто-то в голос стонал, но точно во сне. И — храп.

Утром я проснулся с гудящей головой, ломотой в ногах и сильнейшей изжогой, из-за неё даже не так сильно хотелось есть. Родион Перовский взялся разминаться, к нему присоединилось ещё четверо сокамерников. Мужик с въевшимися в пальцы пятнами машинного масла предложение заняться утренней гимнастикой отклонил и перевернулся на другой бок, парень со шрамом на щеке и вовсе на него никак не отреагировал; как сидел, уставившись в одну точку, так и продолжил пялиться неведомо куда. Я остался лежать на циновке, а нервного вида молодой человек беспрестанно вышагивал от стены к стене, испуганно озирался и вздрагивал. Когда в очередной раз камеру пронзила волна энергетических помех, он и вовсе вжался в угол, словно привидение увидел.

К слову, сегодня ощутили некую неправильность и остальные — разом замолчали и принялись озадаченно переглядываться. Вчера столь высокой чувствительностью они похвастаться не могли, и об этом стоило бы поразмыслить, но мне было не до того, я усилием воли вернул себя на лесную полянку и достаточно быстро погрузился в состояние безмятежного равновесия, но только лишь этим на сей раз не ограничился и обратился к ясновидению, сосредоточился на центральном энергетическом узле.

Мои прежние попытки прочувствовать его канули втуне, но сейчас он резонировал под воздействием чуждого источника сверхсилы, а дополнительно был сведён спазмом и гипертрофирован, потому и без всякого ясновидения казался воспалённым внутренним органом, чем-то вроде отбитой почки или заходящегося в аритмии второго сердца. Вот я и представил, будто запустил в грудину призрачную руку и нематериальными пальцами ощупываю подрагивавший там энергетический клубок, дабы интерпретировать получаемые ясновидением образы. Структура узла была удивительно неправильной и запутанной, но мне удалось ухватить её и запомнить, дабы в следующий раз приступить непосредственно к этому этапу, минуя долгую подготовку.

— Соня, вставай!

Меня потрясли за плечо, вырвав из транса, и на контрасте с ускользнувшим состоянием абсолютной безмятежности неприглядная реальность и чуждость фонового излучения ударили, будто между молотом и наковальней оказался. Руки сами собой сжались в кулаки, но я тотчас обуздал вспышку гнева, скривился, поднимаясь с циновки, и покинул камеру вслед за остальными.