|
Тихий, мирный, спокойный. Можно пожаловаться на головную боль, сказать, что где-то там сердце чуток поскрипывает, и попросить у мистера Салливэна извинений за беспокойство, а господина Белогорского обрадовать своим уходом. После этого прибыть к отцу родному с докладом о наличии обоих перстней у Белогорского и предоставить ему решать вопрос об их приобретении. Но этот вариант отнюдь не гарантировал того, что господин Белогорский меня выпустит живым или даже мертвым. Кроме того, этот вариант мог сразу навести Вадима Николаевича на мысль, что мне, окромя перстней, тут ничего и не надо было. После этого Вадим Николаевич мог вспомнить о том, что он по совместительству Натанович, уехать в Тель-Авив на день рождения к тете Хае или на Брайтон-Бич к дяде Бене и так далеко увезти перстеньки от родного Подмосковья, что нам с Чудо-юдом придется потратить весь остаток жизни на их розыски, но так ни черта и не найти.
Между тем наступало, судя по всему, самое главное. Мистер экстрасенс нажал какую-то кнопку, и мое кресло медленно поехало вперед, вплотную приблизившись к инквизиторскому столу. Этот эффект, рассчитанный на провинциальных бабуль в маразматическом возрасте, на меня впечатления, конечно, не произвел. — Дайте вашу левую руку! — потребовал Белогорский. Я без особых колебаний положил ладонь на стол, и Вадим Николаевич нацепил на указательный палец моей левой перстень с вогнутым минусом. Пока он все это проделывал, я вспомнил, что именно так приблизительно происходил переход от негритенка Мануэля к донье Мерседес. По идее, при соединении перстней я должен был перескочить в мозг Белогорского и заархивироваться в какой-то ячейке его памяти, если, конечно, принять Ленкину версию о переносе «я» от вогнутой фигуры к выпуклой Интересно, на хрена это нужно мистеру лекарю? Если он, конечно, знает еще какие-то свойства перстней, о которых я не имею представления, то следует быть настороже. Потеря памяти, потеря сознания, летальный исход… Ну его на хрен! — Положите руку на стол! — произнес Белогорский. Его голос прозвучал совсем не так, как звучал несколько минут назад, когда он разыгрывал из себя гипнотизера. Голос прозвучал почти так, как при разговоре через спутник связи по телефону, звонко, с легким фонящим бренчанием. Но самое ужасное было то, что моя рука, украшенная перстнем, помимо моей воли улеглась на стол и словно бы прилипла к нему. Это было похлеще РНС. Та просто подсказывала решения, иногда усиливала мои возможности, но никогда так грубо не брала управление на себя. Она лишь руководила и направляла, а Белогорский с помощью двух перстеньков попросту УПРАВЛЯЛ мной. Я силился отлепить руку от стола, но черта с два — она не подчинилась, будто ладонь была приклеена к столу каким-то суперклеем или придавлена многотонной тяжестью. Вот тут я просто-напросто испугался. Это было куда страшнее, чем наведенное дуло «дрели», «АК-74» или иного стреляющего предмета. Ведь, в сущности, мой организм выполнил бы сейчас любую команду, последовавшую от Белогорского. Он мог выключить мой мозг, остановить сердце или заставить его колотиться с бешеной скоростью, сделать меня слепым, глухим или немым, организовать мне острую почечную недостаточность или опорожнить кишечник прямо в штаны. Я сразу вспомнил, как вождиха хайдийского народа путем введения препарата «Зомби-7» превратила в послушных и исполнительных кукол свободомыслящих Мэри и Синди. Но здесь-то не было никаких уколов. Сила была в перстеньках. Они были усилителем воли! Точнее, перстень с выпуклым плюсом усиливал волю Белогорского на выходе и передавал ее на вогнутый перстень, даже не соприкасаясь с ним, а вогнутый перстень принимал ее, эту волю, и диктовал мне. Я никак не мог повлиять на ход событий, мне оставалось только ждать и надеяться, что все кончится благополучно. Белогорский продолжал командовать: — Вытяните правую руку вперед! — рука у меня сама собой поднялась и повисла в воздухе. |
