— Соберите пальцы в кулак! — и это приказание мой организм выполнил безукоризненно. Не я, Коротков-Браун-Баринов, а мое тело. Разум был сам по себе. Думать я мог сколько угодно, даже внутренне противиться, но поделать ничего не мог — центральная и периферическая нервные системы исполняли только команды Белогорского.

— Выпрямите указательный палец правой руки!

Теперь моя рука напоминала пистолет. Я даже некстати вспомнил, что когда-то в детдоме, из-за нехватки игрушечных пистолетов, при игре в войну приходилось изображать пистолет указательным пальцем и кричать: «Пых! Пых! Падай, а то играть не буду!»

— Начертите пальцем в воздухе крест!

Будь я в состоянии говорить, то спросил бы, какой крест чертить: восьмиконечный православный, четырехконечный католический, косой андреевский, плюсообразный швейцарский, мальтийский с «ласточкиными хвостами» или георгиевский, похожий на крыльчатку ветряной мельницы. Но я начертил тот, который задумал Белогорский, то есть швейцарский, точь-в-точь такой, как был на «плюсовых» перстнях. Моя рука работала словно графопостроитель, управляемый компьютером.

Но результат этой работы был для меня совершенно неожиданным. Крест, очерченный пальцем в воздухе, то есть по всем законам здравого смысла — вещь несуществующая, вдруг явственно проступил в виде тонкого алого контура, отчетливо различимого на фоне черного бархата. Меня передернуло, словно от удара током.

Сразу после этого я ощутил некий холод, покатившийся от ног к голове. Одновременно у меня началось какое-то знакомое мелькание в мозгу, я почувствовал, что стирается грань между реальностью и галлюцинацией, между существующим во мне и вне меня. На вполне реальную картинку, которую мои глаза выдавали мне в мозг, то есть комнату с черными занавесами, Белогорским, сидящим за своим инквизиторским столом, и Салливэном, наблюдающим за всем этим действом, сидя в углу на стуле, начали наползать сначала блеклые и прозрачные, а потом все более отчетливые, яркие картинки из каких-то углов, моей перемешанной черт-те чем памяти. Каждая из них быстро исчезала, но ее тут же сменяла другая, третья, десятая… Впечатление было знакомое — примерно то же случается, когда на экране телевизора появляется одновременно две картинки с разных каналов. Разница была только в том, что там это смешение образов и действия ограничено рамками телеэкрана и, отвернув от него взгляд, можно увидеть достаточно однозначный обыденный мир. А здесь мешанина происходила у меня внутри, в мозгу, и отводить взгляд было некуда.

Впрочем, сквозь всю эту мельтешню я все же сумел разглядеть момент, когда Белогорский прижал перстень с выпуклым минусом к перстню с вогнутым минусом, который находился на моей левой руке, придавленной к столу неведомой силой.

То, что когда-то, 340 лет назад, ощутил негритенок Мануэль, а потом Мерседес-Консуэладе Кастелло де Оро, произошло вновь, только вот конечный результат получился совсем иной.

Внутри меня сверкнула ярчайшая вспышка, возможно, такая, которая ослепляет людей при ядерном взрыве. Затем несколько секунд на фоне абсолютной черноты с неимоверной скоростью закрутилась исчезающая спираль золотистого цвета, которую Мануэль воспринял как змею, а Мерседес — как молнию. Едва спираль исчезла, как внутренним ухом я услышал что-то похожее на свист — этого в памяти Мануэля и Мерседес не сохранилось, — а затем появилось ощущение свободного падения, очень хорошо мне знакомое. Как-никак, Коротков сделал в армии прыжков тридцать, а Браун, вселенный в мою шкуру, — далеко за сотню. Я летел в бездонную черную пропасть, почему-то спиной вперед, а где-то далеко от меня в противоположном направлении, но тоже в бездну уносился Белогорский.