В то время как я приводил зонт в боевое положение, мистер Салливэн, выхлебав весь свой НЗ из фляжки, наконец понял, что с мистером Белогорским произошло что-то неладное. До этого он, как ни странно, совершенно не беспокоился по поводу здоровья своего старого друга и даже не поинтересовался, почему тот так сильно почернел. Лишь теперь, спустя почти

пять минут, Салливэн проявил сильное волнение и заорал: — Боже мой! Да он же мертв! Его глаза заметались в орбитах, взгляд перепрыгивал с Белогорского на меня и обратно.

— Да, он мертв, — сказал я как можно спокойнее, — но мы-то с вами при чем? Он сам говорил о возможности летального исхода, когда заставлял меня подписывать вон ту цидульку. Она лежит на столе, никуда не делась. Должно быть, он вызвал против себя какую-то неведомую силу, и она его убила…

— Да мне сейчас наплевать и на него, и на эту силу! — вскричал Салливэн.

— Вы просто не понимаете, что случилось, господин Коротков! Мы с вами здесь замурованы!

— Не понял… — произнес я довольно глупым тоном.

— И очень плохо, что вы это не поняли. Код от двери был только в голове Вадима. Охранники кода не знают. Более того, они не имеют права подходить к этой двери без вызова хозяина.

— Уж не хотите ли вы сказать, что они не подойдут к ней даже в том случае, если хозяин не появится неделю или две?

— А вы проживете здесь две недели без пищи и воды?

Такого поворота дел я не ожидал. Все-таки прагматизм — великая вещь. Советский человек, конечно, вещь прочная, пережором не избалованная, но после двухнедельной голодовки и его можно взять голыми руками. К тому же прожить даже неделю без воды мало кому удавалось.

— Хорошо, — сказал я, — но ведь можно попробовать как-то открыть эту дверь без кода. В конце концов, у нас особые обстоятельства, и нас не осудят, если мы эту дверь выломаем…

— Если вы попробуете это сделать голыми руками, то ничего у вас не получится, — грустно усмехнулся Салливэн, — но если попробуете применить какой-нибудь металлический рычаг, вроде лома или монтировки, которых у нас, слава Богу, нет, и выворотить замок, то замкнете скрытые контакты, и проем закроет стальная плита. С ней вам вообще не справиться без плазменного резака. Его здесь тоже нет, можете быть уверены.

Граждане, занимающиеся психиатрией, довольно часто свихиваются сами — об этом мне слышать доводилось. Однако чтоб экстрасенс-шарлатан свихнулся… Странно! Тем не менее, если Вадим Николаевич пошел на такие расходы, значит, это ему было нужно.

— Допустим, — вздохнул я, — что охранники не подойдут к двери даже в день выплаты жалованья. Но ведь Белогорский с ними как-то связывался, если они ему требовались. Где-то ведь есть у него телефон или звонок какой-нибудь…

— Телефон есть, — отмахнулся Салливэн, — и я даже знаю, где он находится. Но телефон включается только тогда, когда правильно набран код. Если вы его не знаете и начнете подбирать его, как выражаются у вас, «методом тыка», то он даст вам ошибиться не более трех раз, а на четвертый намертво выключится.

— Да он, по-моему, дебил, — сказал я с полной откровенностью, забыв, что о присутствующих покойниках плохо не говорят. — Понятно было бы, если он подобную систему соорудил для самозащиты от нападения извне. Но на кой ляд ему самоизолироваться изнутри?

— Этого я не знаю. Дебилом я бы его не назвал, но странности у него были…

— Судя по оборудованию вон той комнаты, что за шторой, ваш дружок был садистом… — заметил я.