В зеркале, перед которым она сидела, ничего не отражалось, оно было пусто и темно, как черная дыра. Картина называлась "Первый раз себя увидела".

– Покупаю обе, – сказал Алеша. – Назначайте цену, маэстро, – Зачем они вам?

– Насте подарю. Прямо сейчас.

– Вы очень ловкий молодой человек, – с оттенком уважения заметил художник. – Вам, наверное, кажется, вы все способны купить?

– Да что вы, маэстро! Совсем нет. Есть много вещей, которые не продаются. Жизнь, например. Правда, ее легко отнять.

– Господи, как же не повезло бедняжке!

– Вы имеете в виду Настю?

– Красивый, сильный человек – и такое абсолютное презрение к другим людям. Патологическая глухота к чужому существованию. Как же она выдержала так долго?

И вы еще спрашиваете, почему плачет?

– С чего вы взяли, что я презираю людей?

– Презираете – слабо сказано. Они для вас просто не существуют. Вот маленький красноречивый штрих.

Мы с вами здесь битый час беседуем, но вы даже не поинтересовались, как меня зовут. Действительно, зачем вам? Кто я такой? Нелепое препятствие на пути героя.

С такой же легкостью, как мухе, вы оторвете голову и мне, если понадобится. Верно?

– Более того, – согласился Алеша. – Получу от этого удовольствие. Вот вам еще один красноречивый штрих.

Это не я прячу вашу жену, а вы мою. И это не я вываливаю перед вами интеллигентскую блевотину, а вы передо мной. А я вынужден терпеть, потому что не знаю, где Настя… Не доводи до греха, старик!

– Уж какой великолепный зверь! – искренне восхитился художник и отодвинулся вместе со стулом. Он еще владел собой, но Алешина улыбка помертвела, и художник сознавал, что его самообладания не хватит надолго.

Он прожил трудную, но честную жизнь, полную размышлений о путях Господних, и надеялся встретить смерть в благолепии, но вот на склоне лет к нему на порог заглянул страшный гость, в облике которого было что-то такое, что ломало все его прежние представления о человеческой сущности. Потускневший взгляд молодого человека был равен приговору судьбы. Художник почувствовал, как все нутро его съежилось, онемело, и лишь слабо шевельнул рукой, то ли прося пощады, то ли в знак протеста.

– Потек, писака, – брезгливо усмехнулся Алеша. – Не дрожи, не трону. Говори, где она?

Старик промычал что-то нечленораздельное. Алеша подал ему недопитый стакан. Молоко оживило старика, чуть не впавшего в столбняк.

– Вы гипнотизер? – спросил он.

– Конечно, а ты как думал? С вами иначе нельзя.

– Настя позвонила домой… Там ей кто-то что-то сказал, она тут же собралась и уехала. Честное слово, это правда.

– Вижу, что правда, – Алеша поднялся. – Сожалею, что напугал. Сам виноват… Имени твоего мне действительно не нужно, потому что его у тебя нет… Где телефон?

– В комнате, налево…

Алеша дозвонился до Вдовкина. Тот был похмеленный, но не сильно.

– Жду, – доложил он. – С минуты на минуту приедет.

– Смотри не выпусти. Я скоро.

– Алеша, она поверила.

– Правильно сделала. Покажи ей бритву на полочке в ванной…

Художник потянулся его провожать, семенил следом по дорожке, точно побитая собака.