— Ты благоразумная женщина. — Ршава покачал головой. Ему не хотелось относиться к ней снисходительно. Внезапно это стало для него важно. — Ты очень здравомыслящая. Гимерию с тобой повезло.

От этих слов ее словно высеченное из гранита лицо удивительно смягчилось.

— Если после молитв за Скопенцану в вашем сердце осталось немного места, прошу вас, за Гимерия помолитесь. Всякий раз, когда автократор и бунтовщик сражаются, внутри меня умирает частичка меня. А теперь Малеину придется и с варварами сражаться.

Стилиану тоже придется с ними сражаться. Ингегерд умолчала о нем, потому что ее муж служил автократору. Пытаясь утешить ее как можно лучше, Ршава сказал:

— Не думаю, что хаморы в ближайшее время нападут на имперскую армию. Первым делом они займутся тем, что сделать легче, а уже потом — всем остальным.

— Это лишь откладывает зловещий день. И это не означает, что он не наступит, — ответила Ингегерд. Ее трезвый, ясный разум легко добирался до сути вещей. И та суть, которую она видела сейчас, разбивала ее сердце. Пытаясь сохранить тот железный самоконтроль, который Ршава всегда в ней видел, она добавила: — Боюсь, Гимерий еще очень не скоро домой вернется, в Скопенцану.

— И что ты будешь делать?

Ингегерд ответила не сразу. Прелат осознал, с каким напряжением ждет ее ответа, лишь когда заметил, что затаил дыхание. Наконец она сказала:

— Буду делать все, что смогу, святейший отец. Что еще я могу сделать?

«И это все?» — подумал Ршава, но спрашивать не стал. Будучи женщиной благоразумной, она ответила бы, что не знает сейчас, но узнает, когда придет время. А стоит ли задавать вопрос, когда ответ очевиден? Вместо этого прелат сказал:

— Ты настолько же мудрая, насколько…

— Насколько что, святейший отец? — спросила Ингегерд, прямолинейная, как всегда.

«Насколько прекрасная…» — хотел он сказать. Но Гимерий просил Ршаву присмотреть за женой не ради него, а ради себя. И еще Ршаву ограничивали принятые обеты, знание того, чего он делать не должен и чего он решительно поклялся не делать.

— Насколько здравомыслящая, — ответил он, помедлив только секунду.

— Мой здравый смысл кажется бессмыслицей. А мудрость, какова она есть, меня подводит. Его здесь нет, а из-за того, что его здесь нет, день зимнего солнцестояния словно и не наступал. — Ингегерд взяла себя в руки. — По доброте вашей, вы можете и за меня помолиться, но только когда помолитесь за Скопенцану и за Гимерия. Они важнее. — Ингегерд склонила перед ним голову и направилась к выходу, держа спину прямо и глядя только вперед.

Когда она ушла, к Ршаве подходили и другие прихожане. Наверное, прелат говорил им то, что требовалось сказать, а люди, наверное, были удовлетворены его ответами. Он совершенно не помнил, с кем и о чем говорил. Все его мысли были только об Ингегерд. «Я буду молиться за тебя, — подумал он. — О да». И если Гимерия изрубят на куски сабли варваров, если от Скопенцаны останутся одни сгоревшие руины, он будет молиться о том, что важно для него.

Он понимал, что это неправильно. Но понимать и быть в состоянии что-то с этим сделать — вещи совершенно разные. И значит, ко всем его многочисленным молитвам Ршаве придется добавить молитву и за себя.

Через несколько дней после этого богослужения в Скопенцану начали стекаться беженцы — крестьяне с окрестных ферм. Некоторые, чудом уцелевшие, после того как хаморы ограбили их и соседние фермы, рассказывали жуткие истории. Другие, более мудрые или просто напуганные тем, что может с ними случиться, побросали свои дома, не дожидаясь, пока на них обрушится беда.