— Ты стыдишь меня, — прошептал Ршава, так и не открыв глаз.

— Я не хотела этого. А если сделала, то вас о прощении молю, — серьезно ответила Ингегерд. — Мы здесь нужны друг другу. У двоих вместе шансов больше, чем у двоих порознь. Я не сержусь на вас. Ваше тело сказало, что меня хочет. Ну и пусть говорит. Вы не пытайтесь что-либо против моей воли сделать. Первое я могу простить, да оно и не требует прощения. Другое? Тут все будет иначе. Но до этого не доходило, и я верю, что не дойдет. Значит, будем считать, что мы договорились?

— Полагаю, что другого выхода у нас нет, — жестко ответил Ршава.

Он был человеком суровой, почти аскетической дисциплины; но он не предвидел, какой сильный ответный удар она ему нанесет. Священникам внушали, что плотские желания — это яд, и Ршава почти верил… Но никто и никогда не говорил ему, каким сладким может быть этот яд.

На мгновение он задумался, почему это так. Догадаться о причине было легко: подобное знание ослабит церковную дисциплину. О да, священники во все времена поддавались искушениям плоти. И у церковных иерархов во все времена было два способа борьбы с этим: первый — не мириться, строго наказывать нарушивших обет или хотя бы переводить их в другой приход. Второй же — приуменьшать эту проблему, не открывать ее служителям Фоса во всей полноте.

В действительности она была настолько велика и взрывоопасна, что ее старались просто игнорировать. И Ршава всегда так поступал — пока не испытал силу искушения на себе.

Ингегерд поднялась с матраса и распахнула ставни. Дом наполнил серый утренний свет. Кровавые пятна на полу и мебели казались почти черными, но обретали все больше цвета по мере приближения восхода. Ингегерд почесалась и поморщилась.

— Клопы, — пробормотала она и задумчиво добавила: — Хотела бы я знать, всю ли еду здесь хаморы украли, или они явились сюда только убийствами развлечься?

— У нас осталось мало еды? — спросил Ршава, и его желудок заурчал, как голодный волк.

— У нас после завтрака не останется ничего, и завтрак этот скудным будет, — сообщила Ингегерд. — А нам нужно еды добыть. Когда по морозу ходишь, куда быстрее устаешь, чем почти от любой работы.

Она быстро обыскала дом и радостно воскликнула, обнаружив четыре буханочки хлеба. Мороз предохранил их от плесени и насекомых. То был последний хлеб, который выпекла жена фермера, прежде чем стать жертвой хаморской похоти.

Пока Ршава отламывал куски хлеба и согревал их в ладонях, прежде чем съесть, его взгляд не раз скользил по Ингегерд. «Я мог бы сделать ее жертвой своей похоти», — мрачно подумал он, но покачал головой. Он охотнее овладел бы ею не как жертвой. Вот если бы она пошла на это добровольно, даже со страстью, даже с распутством…

Он взглянул на нее снова. А если у нее нет такого желания, не говоря уже о страсти? У него хватило мрачной честности осознать, что он все равно желает ее. «Но я ничего не сделал», — напомнил он себе, чтобы успокоить совесть.

Они съели по буханочке хлеба с остатками сыра из Скопенцаны, а последние две оставили на потом.

— Нам лучше уходить и побольше пройти, пока светло, — сказала Ингегерд.

— Да, — ответил Ршава и рассмеялся: еще один день ходьбы по колено в снегу — и он настолько вымотается, что к вечеру уже не сможет покушаться на чью-либо добродетель.

Едва они вышли из дома, как земля содрогнулась от сильного толчка. Они даже на секунду ухватились друг за друга — но не от страсти, а от ужаса.

— Ненавижу это, — проговорила Ингегерд, когда все успокоилось. — Если что-то конец имеет, оно должно закончиться.