— Как тут жить? Я скажу тебе, как тут жить, — рассказывал Философ, обращаясь к потолку.

Он вытягивался на своем лежбище, подкладывая пол-одеяла под себя, а второй половиной накрываясь, но я так не мог. В принципе, можно было дать ему в рыло и забрать его одеяло, но в этом случае мне потом пришлось бы самостоятельно разматывать Петровича, а я брезгливый.

— Не жди суда, — продолжал умничать Философ.

Если бы он знал, какое у меня образование, молчал бы в тряпочку и слушал Диогена. Но я не спешил открывать ему своих знаний.

— Потому что, понимаешь, суд только еще больше прессанет. Вот ты надеешься на человеческий приговор, на то, что, может быть, тебя еще и оправдают. Но как тебя государство может оправдать, если ты — деклассированный торч? Если ты все время только о свертках и думаешь? Поэтому будь готов к десятке. И лучше думай о том, что могут и больше навесить. Тогда услышишь приговор на десятку — и так легко на сердце станет! При этом все равно не надо ждать, когда откинешься. Потому что я тебе скажу, брат, десятка — это такой срок, за который все твои представления о воле успеют так устареть, что… В общем, про волю вообще не думай. Не жди прогулок, потому что там — еще хуже, чем тут. Боксы два на два метра, решетки везде. Только кислородом можно подышать. Ну разве что небо над головой.

Я понял, что у нас не было ни одной прогулки. Это значит, что, может, я тут нахожусь только один день? Даже полдня? Может ли такое быть?

— Так а чего ждать? — мне хотелось спросить, сколько я тут, когда меня привели, но я не мог.

Почему? Потому что:

а) это выявило бы перед Философом мою неадекватность;

б) я был уверен, что Философ сам утратил ощущение времени по всем человеческим календарям, и что бы он ни ответил, было бы ложью.

— Чего ждать? — задумался он. — Я скажу, чего ждать. Жди помывки, душа. Вот это — реальный кайф. Горячая вода, понимаешь? Там она реально горячая. Клубы пара. И вот главное, пальцам ног не холодно. Единственная возможность согреться. Ну и там… Так скажу — обо всем забываешь. Одна беда — душ тут раз в неделю.

Я чуть не закричал: «Так разве мы тут не неделю уже паримся?». Из-за дверей раздался свист. Про этот свист, кстати, — особый разговор. Охранники тут не переговариваются между собой. Они тут свистят. Два свистка обычно значили, что сейчас лязгнет железо, и какая-то из камер откроется. Видите, я уже говорю — «обычно». И как после этого можно утверждать, что я провел в камере менее суток? Так вот, со скрежетом открылась кормушка, назвали мою фамилию и сказали: «Все вещи с собой».

— Переводят тебя, — успел объяснить Философ. — Ну давай, братэлло.

Я так и не узнал, что с ним стало. Обе жизни — Петровича и Философа — промелькнули перед моими глазами так, как мелькают судьбы героев беллетристики. Мы видим только ту часть их приключений, которая вписана в сюжет. Когда человек долго умирает на нарах после избиения или долго возвращается к жизни и становится на ноги — это не интересно писателям, этим кровожадным чудовищам, а поэтому остается за скобками.

— Нет вещей? — уточнил охранник-контролер за дверью.

А откуда у меня могли появиться вещи? Только вчера взяли, а передачи носить некому.

— Нет вещей — руки в «кормушку», — приказал он.

Я просунул кисти рук в окошко в двери, через которое обычно подвали еду, и на запястьях защелкнулись наручники.