— Не смей ко мне прикасаться! Вот этими руками, которыми ты наркотики трогаешь! Не смей! — она дрожала от ярости.

— Ирка, извини, пожалуйста! Прости, что не рассказал тебе раньше. Так получилось. В жизни все бывает. Но мне сейчас очень нужна помощь! Ты — вне подозрений, живешь в престижном квартале, без сканеров, там Госнаркоконтроль не патрулирует. Пожалуйста, помоги мне, возьми книжку. На какое-то время, пока я не найду покупателя.

— Ты что? — она сделала шаг в мою сторону. Мне показалось, что она сейчас меня ударит. — Ты что, с ума сошел? Я буду свою жизнь под угрозу ставить, чтобы ты мог себе на метро заработать?

— Ирка, ну пожалуйста! Тут разговор не про заработок. Это вопрос жизни и смерти.

— Почему ты вообще решил, что я тебе буду помогать наркотики прятать? А? Я что, на дуру похожа? А? — она размахивала у меня перед носом руками, и глаза у нее стали совсем безумными.

— Потому что, Ирка, мы близкие люди. У меня нет никого ближе тебя. Разве то, что было между нами два часа назад, не дает мне право думать, что…

И тут она сделала вот что. Она, наверное, хотела меня ударить. И даже замахнулась. Ее ладонь приблизилась к моей щеке, но… остановилась. Наверное, Ирка сказала сама себе: я успешная девушка в Prada, моему статусу не подобает рукоприкладство. Она сгребла пук моих волос и дернула, будто хотела вырвать. Мне стало больно, но я стерпел и только виновато улыбнулся.

— У, смеется еще! — рявкнула она и принялась шагать по комнате.

На зеркало она внимания не обращала, это означало, что она себя не совсем контролировала. В конце концов, Ирка остановилась, села в кресло и сказала спокойным ровным голосом, почти продиктовала.

— Ты меня, дружок, очень подставил, потому что, как ты знаешь, сейчас я должна пойти и доложить, что узнала о фактах хранения крупной партии наркотиков. Если я этого не сделаю, мне за соучастие теоретически угрожает до пяти лет. Ты меня подставил и тем, что встречался со мной на квартире, где, как я понимаю, в холодильнике, туалетном бачке и вентиляции, распихана тьма дозняков кайфа. И вот сейчас я поняла, что все это время ты ездил в Варшаву… Но я не об этом… Так вот, ты меня подставил. Ты меня, мудак, под тюрьму подвел. Но сейчас мы с тобой заключим мировое соглашение. Ты меня слушаешь?

Я кивнул. Я слушал ее очень внимательно. Кожа под волосами, за которые она меня дернула, страшно зудела.

— Так вот, соглашение. Я сейчас выйду из квартиры, закрою дверь. И забуду, что ты существуешь. Ты до конца своей собачьей жизни мне про себя напоминать не будешь. Меня для тебя больше нет, все. Этого нашего разговора тоже не было, я про твои темные делишки не знала, дряни вот этой, — она кивнула на Шекспира, — никогда в глаза не видела. Вопросы?

— Так… Это… Все? — уточнил я. — Конец отношений?

— Да. Это всео-о-о-о-о, — передразнила она меня. — Ка-а-анец. А-а-атна-а-а-ашэ-э-эний!

Ее лицо становилось не таким уж и красивым, когда она вот так вот кривлялась.

— Может быть, — я сделал паузу, потому что воздуха мне не хватало. — Может быть, дадим (опять вдох)… нашим отношениям… еще один шанс?

— Какой шанс? Каким отношениям? Мова-наркот ты гребаный! Иди еби гусей! Мне больше не звони! Я тебе реально обещаю: один звонок, и я иду в Наркоконтроль, пишу на тебя заявление. Понял, дрыщ?

— Но что мне делать? — спросил я в отчаянии, причем вопрос в первую очередь был о нас с ней и только во вторую — о Шекспире.

— Книжку эту сожги! Стаффом больше не торгуй! Наркотики не употребляй! Если уж подсел на мову — иди в реабилитационный центр МВД, там тебе помогут! Все! Прощай, милый, прощай, ссука, любимый! Спасибо тебе за все.