Так и произошел наш coming out: шифроваться друг от друга после такого не имело никакого смысла. Ганин оказался человеком, который постоянно употреблял уже двадцать лет. Он изучил все нюансы мовы настолько хорошо, что мог, наверное, сам создавать на ней наркотические свертки, но ленился. Он прошел через стадию «покупаю у цыган», когда меня как мова-наркота еще не было на свете. Он отказался от услуг чайна-тауна, когда я еще делал первые шаги на дискотеке. Он знал все. И главное: у него был свой дилер.

Я долго ждал предложения записать телефончик барыги, который снабжал его свертками. Но Ганин все не делился. Мы превратились уже почти в друзей, если слово «друг» еще имеет какой-то смысл. Мы много времени проводили вместе, а он — все не кололся, сам не предлагал, а спрашивать в таких случаях не принято.

Мы с ним придумали игру, с которой после работы бродили по безлюдным кафешкам Города призраков. Выходя из офиса, он брал с собой винтажную шахматную доску: желтая сосна, деревянные лакированные фигуры. У ферзя и короля были отломаны пластмассовые короны, которые должны были обозначать их монаршее достоинство. Мы садились в кресла из потрескавшейся зеленой кожи, заказывали — он пиво, я чай — и начинали турнир. Кстати, причина, по которой он, торч-ветеран, чье сознание было пронизано ледяными шипами всевозможных мова-приходов, травил свои внутренности вонючей бражкой «Балтики», для меня остается загадкой. Он говорил, что «с пивом — уютнее», что бы это ни значило. Ганину тяжело давались слова, но я уверен, что если бы он задался целью мне объяснить свою зависимость от пива, он бы думал два дня и изобразил это так, что на пиво подсел бы я.

Так вот, мы склонялись над доской, и со стороны это выглядело так, будто два хипстера из прошлого решили помериться силами в модной игре. Но на самом деле мы играли не совсем по правилам и даже с нарушением Уголовного кодекса. После каждого хода на доске каждый из нас делал ход словом. Тихо, чтобы не услышали посторонние. «Лопата», — говорил я и передвигал ладью на позицию атаки. «Рыдлёўка», — переводил Ганин и пробовал защитить ферзя пешкой. «Шыпшына», — загадывал он слова на мова-коде и с досадой наблюдал за тем, как моя защищенная с фланга ладья съедает пешку и снова открывает проход к королеве. В шахматы он играл плохо. Может быть, потому что эта игра тогда была в моде. «Сирень», — озвучивал я свой вариант перевода, взятый, конечно, с потолка. Потому что откуда я мог знать, что такое «шыпшына». «Сирень? Ты уверен?». «Ну да, — начинал я нервничать, предчувствуя поражение, — и то, и другое — женского рода». «Не угадал», — Ганин с удовлетворением отхлебывал пиво, возвращал на место пешку, а мою ладью переставлял туда, откуда он ходил. Ошибка в мове не только давала игроку право пересмотреть свой последний ход, но и отменить ход соперника. За несколько месяцев нашей мова-игры я выучил все названия месяцев, цветов, ягод, блюд — даже тех, которых я не знал и по-русски. Я узнал, что такое «ялавічына» и «крушына», узнал тайны «явара» и «алешыны».

Каждый раз перед началом дуэли мы делали символическую ставку, чаще всего — кто платит по счету. Но однажды он предложил сыграть не символически. Ставкой был один мерзкий заказ, от которого он хотел отказаться и который мог взять на себя я, вместе с тем кровавым поносом, который заказ с неизбежностью обещал (заказчиками были производители искусственного мяса, а я вам скажу, что более капризных людей, чем эти, в мире не существует: в каждом собеседнике они будто бы видят искусственно выращенную в пробирке бифштексину, которая на клеточном уровне развилась до способности разговаривать, спорить, даже кричать, а способности мыслить при этом, конечно, не приобрела).