— Вазамите прату, — он продолжал совать мне деньги.

Ну конечно: они зашли в кабинку, увидели какого-то чудака, который с полностью отсутствующим видом стоит в углу, решили, что я — то ли охранник, то ли клинер, короче, тот, кому нужно платить, чтобы воспользоваться WC, сделали свое темное дело и вот сейчас как законопослушные буржуа протягивали деньги. Я быстро нашелся:

— Для китайцев бесплатно, — и тут только заметил, что брюки на мне расстегнуты, рубашка выправлена, а ремень вовсе исчез.

Что касается черноволосой девушки, моей проводницы в мир мовы, то ее нигде не обнаружилось. Более того: я ее больше никогда не встречал. Она исчезла, оставив мне в качестве прощального подарка легкую форму gonorrhoea, вы уж простите мне мой греческий. Эту болезнь я вылечил антибиотиками за три дня. Чего нельзя сказать о хандре, которая вынуждает меня искать отсутствующий смысл жизни в кайфе.

Барыга

Мне нравится, как выглядит Великая Китайская стена со стороны Тересполя: серый бетонный монолит до самого неба, как будто вздыбилась сама земля. Днем она похожа на вал гидроэлектростанции, который перекрывает бескрайний водоем, — может быть, какое-то море. Ночью она подсвечена через каждые пятьдесят метров и больше напоминает стандартное двадцатиполосное шоссе, которое вдруг поднялось и стало на ребро.

Говорят, что когда-то стена пролегала по центру Берлина, но это очевидная глупость: где Китай, и где Берлин! Кто его знает, я не очень интересуюсь историей, но слышал, что примерно тогда же Европу захватило татарское иго. Может быть, они и построили стену, чтобы покой Поднебесной не нарушали западные варвары.

Больше всего меня впечатляет ощущение разлома реальностей. По эту, польскую, сторону — нищая мультикультурная Европа, по ту сторону — сытый, благополучный, моноэтнический Китай. Тут, по большому счету, можно все. Там, по большому счету, почти ничего нельзя. Но мне все равно больше нравится там — среди сухих лугов, промерзшей земли, статуй Мао и людей в форме. Может быть, потому, что я там родился?

Польские пограничники никогда не шмонают. Им в принципе, кажется, все пофиг. Особенно когда выезжаешь из Европы. Ну что из нее можно вывезти ценного?

Поезд, как всегда, остановился у самого подножия стены, на последних метрах европейской земли. Я вышел подышать, после пива сильно колбасило. Голова была тяжелой, как будто в нее накидали битого стекла из-под пивных бутылок. Тут уже было морозно: октябрь как-никак. Я быстро натянул свитер и обернул шею шарфом.

— Шито тут стаишь? Шито не знаишь, шито нильзя тут стоять? — обратился ко мне пограничник-таможенник в форме, с арафаткой на шее. Турок? Египтянин? Европеец! — Нильзя выходить из поизда во время досомотыра. Вот ошитырафую сычас!

— Салям алейкум! — ответил я ему с широкой улыбкой.

Фиг ты оштрафуешь человека, который с тобой здоровается: это харам.

— Алейкум асалям, — хмуро откликнулся он и сделал жест рукой: мол, иди давай, не зли Аллаха.

Я пошел за ним в вагон, где он быстро стукнул мне штамп «Тересполь». Весь досмотр на польской стороне длился не больше 15 минут: наверное, пограничники спешили на ночной намаз Ишу. Поезд вздохнул, раскатисто лязгнул железом и тронулся прямо в стену, быстро набирая скорость. Человеку, который никогда не пересекал границу в Тересполе, могло бы показаться, что сейчас локомотив врубится в бетон. Но когда до мрачного железобетонного монолита оставалось несколько метров, заметен стал узенький тоннель, в который мы нырнули и помчались внутри самой стены, под полукруглыми сводами, подсвеченными унылыми желтыми фонарями. По сторонам поезда побежала колючая проволока с объявлениями по-русски и по-китайски. Здравствуй, Родина!

Глубоко в стене (какая же она толстая!) поезд завизжал тормозами и начал сбавлять скорость.