|
— Понимаешь ли, Брайони? Появляется шанс что-то сделать для отца, последний шанс. Я могу вывести его внука или внучку в мир, воспитать его или ее на этом ранчо, на сооружение которого он затратил столько сил. Это дар, дар потомства, который я смогу передать своим родителям даже после их смерти. Возможно, это хоть отчасти искупит то, что я много лет назад убежал из дома и вернулся лишь тогда, когда их уже не было на свете. Не знаю. Знаю лишь, что хочу этого малыша, это дитя, которое мы вырастим вместе и с которым разделим свою любовь. О, Брайони, ты сделала меня самым счастливым человеком в мире!
Слезы радости заискрились на ее ресницах: — А я самая счастливая женщина. О, Джим, я так тебя люблю! Она притянула голову Джима к себе и расцеловала его со всей любовью, переполнявшей ее душу. А он крепко обнял жену и прижался губами к ее губам. Ее окатило жаром, когда руки мужа заскользили по шелковой рубашке и ловко спустили бретельки. Рубашка, подобно прозрачному облачку, опустилась на пол. Он дотронулся своими теплыми, сильными и нежными руками до обнаженной груди, лаская ее, а Брайони крепко прижалась к нему бедрами и медленно покачивалась. Желание кипело в ее крови, когда она, расстегнув брюки Джима, нежно обхватила его твердую мужскую плоть. Обнаженные и трепетные, они опустились на кровать. Джим целовал ее медленно и со вкусом, начав с век, рта, шеи, затем перейдя к трепещущему телу и доведя Брайони до лихорадочного состояния восторга, когда добрался до отдающего медовым ароматом лона. В восторженной муке Брайони постанывала. Она перебирала пальцами его волосики, пока ее бедра совершали колебательные движения. Когда он мощно вошел в нее, она встретила это страстным восклицанием. Слившиеся воедино, они покачивались и изгибались, увлеченные бурей страсти, потрясавшей до самого нутра и оставившей их полностью изнуренными, когда вихрь наконец улегся. После того как все было кончено, они молча лежали в темноте. Их тела в залитой лунным светом кровати блестели от пота, а руки и ноги все еще были тесно сплетены. Брайони ласково покусывала плечо Джима, ощущая губами соль на его коже. — Спасибо. — Его голос прозвучал хрипло и спокойно в глубокой ночной тиши, успокаивая ее, как всегда, своей силой, теплом и нежностью. — За что? — Она положила голову ему на плечо, и ее волосы защекотали ему грудь. — За то, что любишь меня. — Мощные руки Джима обняли девушку. — И за то, что ты подаришь мне ребенка. — Это подарок нам обоим, — пролепетала Брайони, не отпуская его. — Драгоценный, прекрасный дар любви. Наступал час зари. Ночные тени уже покинули равнины. Джим и Брайони покойно отошли ко сну, счастливые и довольные тем, что их ждало впереди. Но вскоре, в ранний утренний час, когда мрачные серо-желтые тени и ночные существа поспешили в свои убежища до восхода солнца, Брайони пробудилась. Ей было страшно — неведомо от чего. Кожа покрылась холодным потом. Брайони ощутила порыв ветра, ворвавшегося через открытое окно. Она задохнулась, пытаясь успокоить сердцебиение, но ей это не удалось. Сердце, казалось, внимало какой-то таинственной страшной угрозе. У Брайони пересохло во рту, руки дрожали, когда она поднесла их к своим побледневшим щекам. Она боролась с беспричинным страхом, пристально глядя на Джима, безмятежно спавшего подле нее. Что это было? Что так неожиданно разбудило ее, наполнив паническим страхом, от которого застыла кровь? Затем она услышала этот звук. В ночи завыл койот, и его печальный вой пронизал застойный, тяжелый воздух. Она и прежде неоднократно слышала этот вой, но по какой-то неведомой ей причине теперь он пробудил в ее душе страх. И пока она сидела в кровати, вслушиваясь в стенания зверя, в ее мозгу забрезжило видение. Ей привиделось грязное, небритое лицо Вилли Джо Честера. Она, казалось, видит его маленькие темные глазки, подмигивающие ей, ощущает исходящий от него зловонный запах. |
