Если б не дождь, я бы давно ушел, а так я вышел на веранду – в Сиднее строят большие крытые террасы – и устроился в гамаке. Когда забрезжил рассвет, Нуссетта вышла ко мне с огромным стаканом неочищенного австралийского виски. Мы легли рядышком и стали смотреть, как гроза во всем своем великолепии проносится над гаванью. Странный, нелепо начатый день, но, право же, Микс, то была одна из лучших ночей в моей жизни. И к изумлению официанток, он громогласно продекламировал строки Эзры Паунда:

21

УЖ НЕ ЗНАЮ, КАКОВЫ БЫЛИ ЕЕ ОТНОШЕНИЯ С Чаббом, – продолжал Слейтер, – однако она была очень привязана к этому злобному коротышке. Но любовники – вот уж не верится. Иначе она не стала бы делать то, что мы делали на веранде.

– А именно?

– Конечно, у него было своего рода магическое обаяние, – признал Слейтер, – но все равно это был самоуверенный, агрессивный сопляк. Великодушие не в его природе. Ты же слышала, как он бросил мне в лицо ту гадость Уистана – тот, кстати, имел в виду нечто весьма личное. И до чего же сосредоточен на себе! Костюм сносился – значит, весь мир в заговоре против него!

– Не весь мир, Джон.

Мохнатые брови Слейтера взметнулись.

– Он что – меня винит? Быть не может.

– Он думает, вы подстроили это. Право, успокойтесь. Он и впрямь малость не в себе, вы сами так сказали, когда признались, наконец, что знакомы с ним.

– Да, но ты подумай: какому человеку может вообще в голову прийти, будто чертов костюм испортили нарочно. Хренову классицисту! Ему это мерещится, потому что сам он только на такие грязные проделки и способен. Вроде той мистификации. Такая подлость. Такая мелочность. Я говорил тебе, что знал Дэвида Вайсса? Да-да, припоминаю. Совсем еще мальчик, умный, благородный мальчик, и вот – погиб из-за пакости, подстроенной Чаббом. И не «малость не в себе», а до галлюцинаций. Вот о чем я пытался тебя предупредить. Он верил, что Боб Маккоркл воплотился и пытался убить своего создателя. Нуссетта рассказала мне об этом, тогда, в гамаке. Вот из-за чего шум поднялся. Он бродил по Сиднею, так напугался, что не мог лечь в собственную постель. И того пуще разыгралась фантазия: вбил себе в голову, будто чудовище испарится, если получит свою метрику. Наверное, в этом безумии есть логика, однако не для меня!

Слейтер отхлебнул глоток пива и оттолкнул от себя стакан.

– Она была очень, очень красива, – мечтательно произнес он. – Совершенно восхитительна. И образованна к тому же.

– Она знала, что вы работали в «Эм-ай-5»?

– Мне кажется, это ее не интересовало. Для Нуссетты было важно другое: я – поэт. Она восхищалась моим творчеством. Впрочем, об этом я уже говорил.

Вот дурак, – подумала я. – Как же, в тебя просто нельзя не влюбиться. Даже тут, в баре, сидишь и пыжишься перед официантками. Я не злилась на Слейтера, но уж очень он меня раздражал.

– У нее была моя книга! – продолжал он. – В те времена в Сиднее ее не так-то просто было достать.

– Хорошо, но ты раздобыл для нее подложное свидетельство о рождении? На имя Боба Маккоркла?

Он замялся:

– На что ты намекаешь?

Я приподняла брови.

– Ты что-то знаешь?

– По-моему, она использовала тебя.

– Нет!

– По-моему, да, Джон.

Глаза его ядовито сверкнули. Джон насупился.

– Шлюха чертова, – произнес он наконец. – Ты уверена? – Но он уже улыбался.