– Отдай ребенка, – потребовал Чабб. – Ее пора кормить. – Лучше он ничего не придумал.

– Неси молоко, – распорядилось существо. Он снова заметно изменился, но висячие усы и старомодный крахмальный воротничок не скрывали резко выступающих скул, широкого нахмуренного лба, огромного носа и подбородка. По пятам за Чаббом, который неодетым вылез из постели, Маккоркл прошел на кухню.

– Бери молоко! – скомандовал он. – Налей в ту штуку. – Он защелкал толстыми пальцами. – И эту надень. Эту. Как ее. Эту.

– Что именно?

– Эту штуку, черт! – заорало чудовище, указывая на резиновую соску, плававшую в стерилизаторе. – Сиську.

– Соску?

– Я – поэт, которому неведомы названия вещей, а кто виноват? Сиська, соска, сушка, сучка. Курам на смех! Фи-фу-фе-фа.

Этот разговор Чабб в деталях припомнил позднее, а тогда весь его немалый интеллект изыскивал возможность спасти ребенка.

– Погоди минутку, – сказал он. Он уверенно прошел по кухне, как был, нагишом, приготовил молочную смесь, налил в бутылочку. – Подвинься! – попросил он,включая газ. Вскипятил воду, согрел в единственной кастрюльке молоко. Думал он об одном: надо спасти ребенка, – но мучитель его ростом достигал семи футов, да и как нанести удар, не задев малютку, которая мирно спала на груди у похитителя? Согрев смесь, Чабб волей-неволей передал бутылку врагу. Хотя девочка поела час назад, она вновь принялась жадно сосать. Существо смотрело на малютку с яростью:

– Ты лишил меня детства, – сказал он. Чабб поспешно натянул штаны.

– Ты хоть понимаешь, каково это: появиться на свет в двадцать четыре года?

Чабб не испытывал ни малейшего желания вступать в заведомо проигрышный спор со здоровенным злобным безумцем.

– Ты хоть понимаешь, как это жестоко? Отвечай же!

– Наверное, и впрямь нелегко, – признал Чабб.

– Ты создал меня шутки ради.

Не в последний раз чудовище вынудило Чабба заглянуть в бездну и с трепетом допустить кощунственную мысль, что он, Чабб, и впрямь сотворил своим пером и плоть, и кровь, и это бьющееся сердце.

– Клянусь вам, мистер Маккоркл, – заговорил он, – я сожалею о той минуте, когда впервые написал ваше имя.

– Ты еще и не так пожалеешь об этом. Извинениями не обойдешься, дело серьезное. Имеются последствия. Я требую воздаяния. Я давно уже думал об этом.

– И где вы об этом думали?

– Где? Так я тебе и сказал!

– Как хотите. Неважно.

– Думаешь, я скажу тебе, где я живу, и ты напустишь на меня легавых? Я полиции не боюсь – забыл, что ли?

Там, где я живу, дражайший мой папаша, – последнее слово он выговорил с такой ненавистью, что у Чабба волосы зашевелились от страха, – там, где я живу, надо мной не смеются. Там я – не шутка, не фальшивка. Я – Господь Бог. Я чужестранец, и никого не удивляет, что я не знаю имен разных вещей. Они и сами не все знают. Там, где я живу, я сплю с пауками и змеями и многих я нарек впервые. Syzygium McCorklus, – произнес он со смаком, а когда Чабб переспросил, с удовольствием произнес латинский термин по буквам. – Дерево такое, – пояснил он, и Чабб подметил в его усмешке гордость собой, а в глазах – вызов: мол, этого у меня никто не отнимет.