Чабба в итоге оправдали, но жизнь его была загублена. Он лишился ребенка, любовницы, работы, крыши над головой, немногих друзей. По крайней мере, его не осудили, как впоследствии на основании не более веских улик осудили миссис Чемберлен. Можно сказать, повезло. И пусть многие поговаривали, будто Чабб сам вывез ребенка из страны, чтобы досадить Нуссетте, из-за этой сплетни он утратил репутацию, но хоть не свободу.

Тем не менее оправдание принесло Чаббу не облегчение, а внезапную, ошеломительную пустоту. Ухаживая за малышкой, он вымотался в первую же неделю, отчего же теперь ее личико мерещилось ему в каждой коляске? С женщинами он был холоден и далек, а теперь мог разрыдаться от столь слащаво-сентиментального зрелища, как вязаная пинетка, забытая на грязном полу трамвая. Все живое, даже осыпанная пыльцой совка в горсти, напоминало Чаббу о его ребенке, о биении жизни, чьи веления непреклонны.

Казалось бы, страдание плодотворно для поэта, но в эту пору искусство показалось ему бессмысленным, а больше он ни во что в жизни не верил.

Публичный скандал закрыл ему доступ в рекламные агентства, и, поработав в нескольких случайных местах за гроши, Чабб выбрал наконец занятие, которым прежде наделил Маккоркла: стал продавать страховки. Он обходил дом за домом, скромный коммивояжер, в шестом адском круге своего розыгрыша, и все ждал: сейчас он нажмет на звонок, откроется дверь, и он увидит свое дитя. Каждый раз, когда он садился в автобус или поднимался на перрон, Чабб высматривал высокую темную фигуру, знакомую, упругую походку. Он даже надеялся, что тварь не насытилась возмездием, а потому, переехав из отдельного дома в квартиру, а оттуда – в меблированные комнаты, оставлял на старом месте новый адрес, чтобы мучитель не сбился со следа.

Постепенное падение – от коттеджа до меблированных комнат – заняло около четырех лет. Все это время Чабб не мог ни писать, ни даже читать. Наконец, весной 1956 года он получил досланную бандероль от случайного знакомца, австралийского художника Доналда Дефо. Художник за это время успел переселиться в Индонезию, там как раз происходили пертурбации, и о неприятностях Чабба он ничего не знал. Это был очень приятный, внимательный к людям человек; в начале своего послания он извинялся за то, что отнимает у Чабба время, но он, дескать, счел, что ему «любопытно будет послушать историю о замечательном безумце, который заглянул ко мне нынче. Это – призрак того неистового авангардиста, которого вы изобрели в 46-м году…»

Гость, навестивший Дефо, путешествовал в компании четырехлетней девочки. Они бежали на Бали из Йогьякарты, где «так называемый Маккоркл» учил местное наречие, но так и не справился с ним «из-за своей поистине трагической картавости». Художник наткнулся на эту парочку, бродившую по улице в дни рамадана, и увел к себе, пока их не зацапала религиозная полиция. В первый же вечер «Маккоркл весьма выразительно декламировал "Помрачившуюся эклиптику"».

Мужчина и девочка оставались у художника две недели. Под конец, напившись араку, Маккоркл провозгласил себя гением, а своего хозяина – посредственностью, но этот демарш не омрачил его отношений с Дефо. Признавая его «законченным безумцем», художник, однако, восхищался присущим «Маккорклу» избытком энергии и неутолимой любознательностью, и сожалел, когда тот вместе с малышкой перебрался на север острова, в Сингараджу. В письмо, по словам Чабба, был вложен рисунок углем, маленький, шесть дюймов на четыре, но Чабба эта картина потрясла: огромная, неуклюжая глыба, а на коленях – хрупкая девчушка.

Эпоха ксерокса еще не наступила. Чабб сфотографировал письмо и рисунок и послал копии Нуссетте. «Ты знаешь, кто это», – приписал он и попросил денег на дорогу – он хотел поехать в Индонезию и забрать девочку. Быть может, Нуссетта и узнала похитителя, но в ответе Чаббу никак этого не обнаружила.