Не в пример своему папаше, она была легонькая и стройная, но с уже вполне сложившимися формами. Чересчур короткие темно-каштановые волосы уравновешивались угольно-черными острыми ресницами – настолько длинными, что они отбрасывали тени на бархатистые щеки. Она походила на игривого чертенка (она и выпрыгнула из-за спины своего отца, как чертик из табакерки): в ее пухлых малиновых губках и насмешливых глазах-вишнях было что-то неотвратимо манящее – но манящее в бездну. Можно было только догадываться, как эта прелестница развернется, когда подрастет и превратится из чертенка-озорника в дьяволицу-искусительницу. Кароль смеялась, крутила стриженой головкой, мило жеманничала то с одним, то с другим, надкусывала белыми зубками бутер–броды, пила минералку из горлышка бутылки, досадливо поправляла невидимую бретельку под платьем, прихлопывала на гладкой ножке комара, а потом несколько раз энергично проводила длинными ногтями по месту укуса, оставляя на загорелой коже белые полоски, – Ларри не мог оторвать от нее глаз.

Кароль… Это имя своим истинно французским окончанием навевало исключительно эротико-романтические любовные ассоциации: в памяти Ларри всплыли и песня Пола Маккартни «Мишель», и, разумеется, фильм «Эммануэль»… Он уже начал думать, что весь день будет любоваться Кароль с приличного расстояния, но тут она подошла к нему сама.

– Не возражаешь, если я нарушу твое уединение?

Ларри отчаянно помотал головой и улыбнулся – вероятно, вполне галантно.

– Я однажды слышала твою маму в «Турандот». У нее замечательный голос. Я рада, что они с моим папой запишут сольный диск. Или… Если поют двое, диск уже нельзя назвать сольным?

Она составляла фразы очень правильно, уверенно и легко. Ее выдавало только очаровательное картавое «р». Ларри пожал плечами:

– Не знаю… Но ведь они оба солисты. Наверное, можно. И я тоже… этому рад.

Тут он подумал, что невежливо разговаривать со стоящей дамой, сидя на корзине, и неловко встал. Корзина хрустнула еще жалобнее, ее крышка одним боком провалилась внутрь. Пожалуй, стоило поскорее убраться отсюда. Ларри указал рукой влево: деревья в той стороне росли погуще, и имелось несколько очень симпатичных пологих холмиков, поросших цветами.

– Может, немножко прогуляемся? Вон там?

Ответом ему стала потрясающая улыбка: в ней дополнительно принимали участие блестящие глаза и нежные ямочки на щеках.

– Конечно, с удовольствием.

В процессе легко завязавшегося разговора Кароль сообщила больше молчавшему Ларри, что пять лет училась играть на виолончели, но карьера музыкантши ее не прельщает, для этого у нее недостаточно таланта, да и желание отсутствует, ее очень интересуют восточная философия, телекинез и паранормальные способности у некоторых людей (возможно, она относится к их числу), она хочет стать аудитором, сейчас учится в коллеже, а потом продолжит обучение в университете. Только тут Ларри поинтересовался:

– Ты будешь учиться в Сорбонне?

Она надула прелестные сочные губки.

– О нет… Почему-то весь мир считает, что Сорбонна – лучший университет во Франции. Наверное, потому, что ему пять веков. Но на деле самый лучший и престижный университет у нас – «Эколя Нормаль». Вообще это целая система университетов, и только их выпускники попадают на самую престижную работу. А в Сорбонне учится всякое… как это сказать… отребье!

– Правда? – удивленно спросил Ларри. – Надо же… И все же здание Сорбонны – изумительно красивое.