— Ты даже не понимаешь, до чего ты желанна! В ближайшие пятьдесят или шестьдесят лет я постараюсь тебе это доказать. Ну как, готова ехать домой? — Он оглядел квартиру. — Пойдем, душечка, и больше не уходи.

— Твоя мать никогда меня не признает, — грустно проговорила Линдси.

— Она никогда не будет проявлять теплых чувств, но со временем придет и признание. Особенно когда у нее станет больше внуков. Она с нежностью относится к Элли. Вчера спрашивала о ней и поняла, что вас уже нет. Кажется, она хотела поблагодарить тебя за то, что ты поддержала ее в субботу. Заметь: она не будет с нами жить. У нее свой дом, свой круг знакомств. Не считай ее помехой, Линдси.

— Я не буду вносить раздор в твою семью.

— Ты часть моей семьи, и мама это понимает. Джонатан тоже понял.

— Что ты имеешь в виду?

— Он все-таки переписал завещание, оставил приличную сумму тебе и Элли. Кажется, под конец он что-то заподозрил: он записал ваши с Элли имена, а не степень нашего родства. Он был без ума от ребенка.

Она кивнула, вспомнив, как они сидели в комнате больного и как он хотел, чтобы Элли называла его дедушкой.

— Когда она подрастет, мы покажем ей фотографию Джонатана и научим называть его дедушкой, — ласково сказала Линдси.

— Ему бы это было приятно.

Линдси вскочила и кинулась в спальню.

— Надо собирать вещи!

Люк пошел за ней.

— С этим можно подождать. Пришлем Марабель или Тилли, и они все сделают. Нужно отказаться от этой квартиры, чтобы тебе некуда было убегать.

Она засмеялась, крутанулась на одной ноге и кинулась ему на шею.

— Люк, как я тебя люблю! Теперь, когда со мной твоя любовь, я никуда не захочу убегать! Поехали домой. А в субботу пойдем смотреть яхту.