Открыл глаза Василько, не соображает, что с ним. Лежит он, уткнувшись лицом в днище ладьи, голову ломит, а на спину кто-то навалился, давит. С трудом приподнялся, увидел гридней, порубленных, раздетых, и всё вспомнил. Застонал Василько не столько от боли, сколько от злости на печенегов, да от того не легче стало. Руку на грудь положил, нет брони. Догадался, сняли степняки и меч забрали. А его не добили, за мёртвого сочли.

Выбрался Василько из ладьи, подполз к Днепру, долго черпал пригоршнями воду, пил большими глоткам», потом умылся. Немного полегчало. Мелькнула мысль: «Ежели б не шелом да бармица, рассёк бы печенег голову… А Савва, верно, не дошёл, перехватили недруги, либо утонул…»

Долго глядел Василько на быстрину. Река грозно ревела, крутилась и пенилась у берега.

А той стороной от верховий уже подъезжал сторожевой отряд киевского князя. Углядел Василько щетину копий, блеск кольчуг и шлемов, бородатые русские лица, и от радости дух перехватило. Хотел крикнуть, но голос пропал, только и шепнул: «Други!»

По щекам непрошено покатились слёзы.

Вот конники сгрудились у берега, спешились. Из толпы выступил Савва, узнал Василька, крикнул:

- Погоди, сейчас брод сыщем!..

Потеряв, половину нукеров, но отягощённый добычей, возвращался хан Булан в орду. Наполненные дорогими товарами торбы приторочены к сёдлам, вьюками громоздятся на конских крупах.

Притомились кони, дремлют, покачиваясь, нукеры. Кабы не стремена, давно бы досыпали воины на шёлковой траве. Короткие привалы делает Булан. Торопит подальше в степь уйти от Днепра. Ненароком наскочит русская сторожа, поспешит вдогон…

Ой-ля, поле Дикое, степь ковыльная, будь печенегу матерью родной! Едут нукеры вслед за Буланом, досыпают в сёдлах. Позади половина пути, впереди ждёт печенега ласковая жена и долгий отдых на войлочной кошме.

Ой-ля! Очнись, печенег, русские совсем рядом. Приложись ухом к земле, дрожит она под копытами их резвых коней. Упроси ветер подуть тебе в спину, и услышишь железный звон их кольчуг.

Но дремлют нукеры, не чуют опасности. Налетели гридни. Не успели печенеги за сабли схватиться, как русские занесли над ними мечи, колют копьями. А злее всех бьётся гридин без шелома и кольчуги. Кричит он что-то непонятное, глаза злые, и мечом на все стороны вымахивает, не успевают нукеры уворачиваться.

Гикнул Булан, огрел коня плетью, понёсся прочь от страшного места. Нукеры лошадей хлещут, за ханом скачут, но у русских кони не уморённые, не уйти печенегам от преследования. И тогда поворотил печенежский сотник нукеров, сбились печенеги и гридни. В кровавой сече одолели русские. Лишь хан Булан не остановил коня, не принял боя.

С теплом Тмутаракань полна гостей из разных земель. Караванным путём приходят купцы из Бухары и Итиля, становятся на якорь корабли гостей византийских и херсонесских, приплывают ладьи из Киева и Чернигова, не минуют Тмутаракань торговые армяне. До самых холодов не пустуют гостевые дворы.

По весне объявился в Тмутаракани киевский купец.

Гость как гость, ничем не примечательный, ни лицом, ни ухваткой, разве лишь тем, что борода рыжая до пояса да шапка соболиная на самой макушке лихо сбита.

Сложил киевлянин товары в клеть, на гостевом дворе место облюбовал и в город вышел. Шёл не спеша, диву давался. Не узнать Тмутаракань, застроилась, вытянулась в степь и над морем; Где пустырь был, церковь возводят. Белые стены в леса взяты, а вокруг горы камня, штабеля брёвен, и везде мастеровые суетятся, работают. Постоял киевлянин, на торжище прошёл. Людно и разноязыко. Походцем приценился к иноземным товарам, покрутил головой и, не ворочаясь на торг, направился на княжий двор. Видно, не впервой бывать ему в Тмутаракани. Дорогой повстречал Давида, узнал.