Башня-стрельница вся в строительные леса взята.

Заметил Петруня Кузьму, вниз спустился, сказал:

- Се, Кузьма, отводная башня-стрельница с Золотыми воротами. От них каменные стены возведём с перекрытием. То крытый ход в город будет, а по краям для защиты срединной стрельницы ещё две башни поставим с зубчатыми парапетами…

Говорит Петруня и будто наяву всё видит.

- Вот там, Кузька, над Золотыми воротами поднимется надвратная церковь с золочёным куполом, а под воротами княжеская скотница для драгоценностей… Через два лета ты, Кузька, сам на всё поглядишь.

И, прикрыв глаза, помолчал, потом снова заговорил:

- Вчерашнего дня князь Ярослав зазвал меня и велел церковь делать из камня, подобную тмутараканской. Я же, Кузька, издавна иной мыслью тешусь. Не по подобию тмутараканской сделать бы, а чтоб царьградской Софии не уступала. Дорогим камнем её отделать, многоглавыми шеломами своими чтоб она небо подпирала, золотом глаза застила. А тому бы храму вечно стоять и Русь возвеличивать.

- И сколь лет те, Петруня, надобно, чтоб дивность такую создать? - млея, спросил Кузьма.

Петруня усмехнулся:

- Много, Кузьма, много! Пятнадцать ли, двадцать, но я сделаю, поверь… Вот с нынешнего лета зачну известь гасить…

Положив руку Кузьме на плечо, изменил разговор:

- Набахвалился я те, Кузька, пора и честь знать. Темень-то, а завтра вставать спозаранку…

Из освещённой восковыми свечами гридни доносились голоса. Стараясь не скрипнуть половицами, Кузьма на носках подошёл к открытой двери, заглянул. В гридне на лавках бояре сидят: воевода Александр Попович, а с ним рядом одноглазый ярл Якун. Подальше боярин Герасим с воеводой Будым, а напротив бояре Авдюшко и Степанко, Жадан и Кружалко, сын покойного Владимирова воеводы Волчьего Хвоста.

Князь Ярослав восседает на кресле красного дерева, строг, брови хмурит, перстами пушит подернутую сединой бороду. Увидел Кузьму, махнул рукой: дескать, уйди с глаз. Кузьма попятился, скрылся, но совсем не ушёл, слышит, о чём в гридне говорят.

- Мстислав письмо прислал, требует: «Дай Чернигов», - сказал Ярослав. - Коли отвечу ему «возьми», а он возжадится и Киев потребует.

- К чему вотчину покинул! - выкрикнул чей-то голос.

Кузьма прислушался, узнал боярина Герасима.

Того перебил ярл Якун:

- Заступим полками дорогу, воротим Мстислава в Тмутаракань!

- Надобно посольство к князю Мстиславу править, степенно проронил воевода Попович.

Воевода Будый долго простуженно кашлял, мешая говорить, наконец стих. Кто-то из бояр, Кузьма так и не Признал по голосу, поддержал воеводу Поповича:

- Спросить у князя Мстислава следует: к чему не хочет сидеть в Тмутаракани?

- Верный сказ, правь посольство к Мстиславу, князь, - зашумели бояре.

Ярослав постучал ладонью о подлокотник, призывая к тишине, и, не дожидаясь, повысил голос:

- Мудрость есть в словах ваших, бояре, мои советчики. Пошлём мы посольство. Думаю, править его те, боярин Герасим. Мы же на всяк случай полки наши изготовим и, коли не воротится Мстислав на отчий стол добром, силой прогоним.

Тёмноглазые, смолянисто-чёрноволосые касоги и русая голубоокая Русь - великое воинство, расставшись с ладьями, неторопко, с ночными привалами двигались к Чернигову. Залозным путём вёл Мстислав многобойцовую дружину. Рядом с князем ладно держится в седле Добронрава. Ясным взором озирает княгиня бугристую, ковыльную степь, перевитую маковым цветом, сравнивает её с тмутараканскими просторами…

Молчит князь Мстислав, поглощён своими думами.