На глазах Мстислава железная полоса в меч превратилась. Князь подошёл к двери, поздоровался. Кузнецы отложили работу, вышли к Мстиславу.

- Никак, князь Мстислав? - не удивляясь, признал один из них.

- Узнал. Что, видел когда?

- Довелось. Этим летом в Тмутаракани торг вёл.

- Всё ли продал?

- До едина. Нашему товару не дают залёживаться.

- Кто же мечи взял?

- Хазарские гости купили.

Мстислав задумался. Потом сказал:

- Был я у посадника вашего. Велел, чтоб вам, веек кузнецам корчевским, сказано было. Оружие иноземцам, особливо хазарам, не продавать. Чтоб возили в Тмутаракань, на княжий двор. Там тиун огнищный всё купит.

Кузнецы согласно кивнули, снова принялись за дело. Миновав кузнечную улицу пыльной дорогой, Мстислав спустился к морю. Сказал шедшему позади Васильку:

- - Слышал? Неспроста хазарские гости оружие скупают. Слух есть, каган их, Буса, воевать хочет.

По узким дощатым сходням князь и гридин взошли на ладью. Ладейщики подняли паруса, и ладья спокойно стронулась.

С той поры, когда Обадий в последний раз побывал в Итиле, минуло немногим больше года. Старшина хазарских гостей в Тмутаракани собирался ехать к касогам торг вести, но тайно явился к нему посланный от кагана с приказом явиться незамедлительно.

Обадий собирался недолго. День и ночь, ночь и день, налегке, без товаров, ехали они с Байбухом по степи, вброд переправляясь через тихие, заспанные речки.

На хазарских купцах длинные кафтаны, опоясанные Свёрнутыми в жгут платками, широкие штаны, вправленные в лёгкие сапоги, на головах войлочные колпаки. То и дело Обадий смахивал рукавом со лба грязный пот.

Был полдень, когда они въехали в Итиль. Нещадно палило солнце, и на улицах встречались редкие прохожие. Но чем ближе не знающий устали звонкоязыкий базар, тем становилось многолюдней.

Миновав торговую площадь, Обадий повернул в узкий переулок и въехал на мощённый булыжником двор караван-сарая, где, по обычаю, останавливались хазарские гости.

Пока Байбух привязывал под навесом коней, Обадий направился к стоявшей поодаль низкой отурлученной пристройке. Здесь было темно и прохладно. Обадий осмотрелся. Нет никого. Умостившись в уголке, он прилёг передохнуть.

Вошёл Байбух, прилёг рядом. Обадий подумал, что вот какой они с сыном путь проделали и за всю дорогу Байбух не полюбопытствовал, для чего каган велел позвать их. Да и что Обадий мог на это ответить? Верно, неспроста вспомнил о них Буса.

Начальник стражи вёл Обадия тёмными улицами. Луна ещё не взошла, и старшина хазарских гостей шёл то и дело спотыкаясь. На свалке рычали и скулили бездомные собаки. Из темноты вынырнул ночной караул. Начальник стражи шепнул что-то, и караульные направились своей дорогой.

И снова Обадий следует за начальником стражи.

Тускло блеснула река. По плавучему мосту из брёвен начальник стражи провёл Обадия на остров. Показалась луна. Она осветила длинную стену-изгородь. За ней, в глубине, дворец с шатровой крышей и башенками, сад.

Обадий миновал одну стражу, другую, прежде чем вошёл во дворец. Буса встретил его сидя на ковре. Был он таким же, каким видел его в последний раз Обадий лета три назад. Совсем не изменился.

Обадий распростёрся ниц и замер.

- Встань, Обадий, и запоминай, что я тебе скажу, - раздался над его головой голос кагана Бусы.

Поднялся Обадий и вздрогнул от страха. В мерцании светильников зло блестели глаза кагана:

- От гостя херсонесского слух дошёл до нас, что стратиг Херсонеса Георгий Цуло от Византии отойти задумал. Мыслишь ли, Обадий, о чём речь?

Тот склонил голову, а Буса продолжал:

- Но Цуло в страхе перед Василием.