— Достоин или нет, — сказал я, поднимая меч перед лицом, после чего опустил его в традиционном приветствии участников поединка, — Сегодня вы получите только меня. Вам стоит быть признательным. Отруб вон там рассказывал мне, как вам хотелось моей смерти.

Рулгарт моргнул и перевёл взгляд на своего предателя. Отруб остановился на склоне, видимо, застыв на месте, и смотрел на своего прежнего господина без эмоций и без кровинки на лице. Я ожидал, что Рулгарт взъярится на него, разразится потоком осуждений. А вместо этого он только хмыкнул и мрачно выкрикнул:

— Мы нашли тело твоего брата. Устроили ему похороны, как смогли. Когда его увидишь, поблагодари за верную службу.

Отруб не ответил, но эти слова явно возымели на него сильное действие, поскольку он рухнул на колени и жалобно зарыдал. Я с отвращением глянул на него, повернулся к Флетчману и с радостью увидел, что он уже наставил стрелу на тетиву.

— Как только сможешь прицелиться, — тихо сказал я ему.

Он кивнул, без следов осуждения во взгляде. Несмотря на всю набожность, у этого человека сохранились остатки разбойничьего сердца, и рыцарские понятия о честном поединке, несомненно, казались ему столь же абсурдными, как и мне. Рулгарт явно пребывал в неважной форме, но я хорошо помнил его рассказ о том, как он побил человека, который пробил мне череп. Элберту не понравилось бы то, что я собирался сделать, и Эвадине тоже. Но моя роль заключалась в том, чтобы её защитить.

— А мальчишку? — спросил Флетчман, стрельнув глазами на лорда Мерика.

— Только если вмешается. Принцесса Леанора расстроится, если мы не привезём хотя бы одного пленника.

Развернувшись, я резким решительным шагом бросился по склону, тщательно стараясь закрывать алундийцам Флетчмана с луком наготове.

— Итак, милорд, — сказал я, — приступим?

Алундиец без явного интереса наблюдал, как я карабкаюсь к нему по склону, не соизволив даже вытащить свой меч. Его поза сменилась, только когда я приблизился на дюжину шагов — тогда он наклонил голову и хмуро посмотрел на что-то за моей спиной. Подозревая подвох, я сначала сдержал желание оглянуться, но мне пришлось это сделать при звуках громкого наполненного болью восклицания Флетчмана. Развернувшись, я увидел, как он ковыляет по снегу, заляпанный красным от потока, хлеставшего из раны на шее. Позади него стоял Отруб с маленьким окровавленным ножиком в руке. Я так никогда и не узнал, где и когда он умудрился его прятать.

Я смотрел, как Флетчман сделал ещё несколько шагов и рухнул в снег, дёргаясь, как человек, к которому быстро приближается смерть. Во мне полыхнула ярость, я забыл Рулгарта, и, плюясь бранными проклятиями и взбивая снег, помчался обратно, собираясь зарубить Отруба. Злодей не обратил внимание на мою атаку. И не попробовал убежать. Вместо этого он повернулся, поднял лицо к громаде Сермонта, возвышавшейся над нами, и широко открыл рот, издавая крик. Поначалу это был скрипучий вой, но потом, когда Отруб набрал в лёгкие больше воздуха, он стал уже рёвом — и намного громче, чем я мог представить от такого тощего человека.

— В том-то и беда с предателями, Писарь, — прокомментировал Рулгарт, заставив меня остановиться и повернуться к нему, выставив меч наготове. Однако алундиец так и не двинулся, и не соизволил обнажить сталь. Мне показалась резкой внезапная перемена в его выражении лица — почти маниакальное желание схватки сменилось усталой, но весёлой покорностью. Отруб в безумной печали продолжал орать на гору, а Рулгарт улыбнулся и снова заговорил: — Предательство в их нутре, сколько бы им ни заплатили.

Сверху донёсся сильнейший рокот, громоподобный треск, от которого я инстинктивно съёжился, взвешивая безумную идею, что Сермонт решил ответить на рёв разбойника.