— Кулир зейтен оэтир огаэль!

Голос звучал резко и властно, а слова были, как обычно, незнакомыми, хотя их значение угадывалось ясно. Быстро проморгавшись, чтобы в затуманенных усталостью глазах прояснилось, я увидел юную женщину, направлявшуюся ко мне от руин на другой стороне главной дороги. Она носила штаны из оленьей кожи и куртку, а её плечи укрывала короткая накидка из бобровой шкуры. В руках она сжимала наполовину натянутый лук. На поясе у неё висели тушки двух недавно пойманных кроликов, с красными пятнами на белом мехе. Её лицо было темнокожим с красными отметинами вокруг глаз, и, если выражение лица старухиного внука мне показалось вечно недружелюбным, то у этой оно выражало открытую враждебность.

— Ихса утир лихл! — рявкнула она, указывая на меня стрелой, а потом махнула в ту сторону, откуда я пришёл. — Кулир зейтен, Ишличен!

— Ишличен, — спокойно повторил я. — Я постоянно это слышу. Что это значит?

Юная женщина, по всей видимости, истощила свою готовность к переговорам, целенаправленно подняла лук, который хрустнул, когда она его натянула сильнее. Я отметил, как она встала между мной и неровным входом в подножии утёса.

— Там что-то, чего я не должен видеть? — предположил я, отчего она лишь сильнее разъярилась.

— Зейт! — проскрежетала она, и тетива уже касалась её губ, а лицо сурово сосредоточилось как у человека, который собирается убить. Я много раз видел такие лица и потому знал, что она не блефует.

— Просто, — вздохнул я, подняв руку и пытаясь встать, — дай мне минутку.

Охотница, по всей видимости, терпением не отличалась — она оскалила зубы и подошла ближе. На самом деле даже слишком близко, а всегда опасно приближаться к раненой жертве, пока не убедишься, что она мертва. Собрав все оставшиеся силы, я извернулся и пнул охотницу по ногам, отчего та неловко упала. Её тетива трумкнула, выпустив стрелу в небо. Охотница двигалась быстро — выхватила нож с пояса и повернулась ко мне. Но несмотря на быстроту, ясно было, что она не боец. Боец бы выкарабкался прежде, чем я набросился на неё. Схватив её за запястье, прежде чем она успела ударить, я так его вывернул, что это пережало нервы, лишив её пальцы силы. Подхватив выпавший нож, я приставил кончик к её подбородку, после чего она благоразумно замерла.

— Убить человека, — сказал я, — не то же самое, что убить кролика.

Её ноздри раздувались, глаза мерцали, а я держал нож на месте. Охваченный напряжённостью момента, я понял, что все мои боли исчезли. Однако весь освобождающий поток облегчения затуманило понимание, что я — довольно крупный мужчина — лежу на куда более маленькой женщине, прижимая нож к её горлу. «Эрчел бы мной гордился», подумал я, скривившись от стыда, а потом поднялся. Взмахнув ножом, я перерезал шнурок, на котором один из кроликов висел у неё на поясе.

— Я устал от луковиц, — сказал я ей, и поморщился, поднимаясь на ноги с кроликом в руке. — Прошу прощения за любое нанесённое оскорбление, — добавил я, бросив нож на землю и, развернувшись, направился назад, откуда пришёл.

Я ожидал какого-либо наказания, но ночь и большая часть следующего дня прошла без инцидентов. Без котелка я освежевал и насадил на вертел мою украденную добычу при помощи сломанного кончика старого серпа, который нашёл под какой-то копной соломы в тёмном уголке сарая. К полудню зверёк был полностью зажарен и готов к отправке в мой нетерпеливый голодный рот. И потому я с большим недовольством услышал внезапный шум со стороны деревни, вслед за которым донёсся топот бегущих ног. Внук старухи появился как раз, когда моё самодельное лезвие должно было отрезать первый кусочек от тушки. На его раскрасневшемся лице застыло выражение крайней необходимости, а в руках он держал толстую палку, о назначении которой я быстро догадался.