— Ты сражаться… много? — спросила она, успешно выбив мой нож из руки. — Ты… убивать много? Ты таолишь… воин?

От этих слов я нахмурился. Хоть я и считал себя солдатом, но с тех самых пор, как мне пришлось вступить в роту Ковенанта, я чувствовал, что это всего лишь дополнение к истинному призванию писаря и назначенного вестника Завещания Сильды. Но всё же теперь я стал опытным капитаном с множеством битв за плечами, и с длинной вереницей трупов в подтверждение. Впрочем, казалось, «воин» — слишком громкий титул для разбойника без единой капли благородной крови.

— В каком-то смысле, наверное, — сказал я, и добавил «да» в ответ на явное непонимание.

— Ты эйлича… учить меня. — Она кивнула на освежёванную тушу оленя, висевшую на ветке. — Ты учить, я приносить.

Мне хотелось спросить, почему ей так хочется учиться таким искусствам, но знал, что уровень понимания между нами не даст возможности содержательного объяснения.

— Ты тоже учи, — сказал я, наклонившись, чтобы поднять упавший нож. — Нож, — сказал я, протягивая его и вопросительно подняв бровь.

Она снова доказала быстроту ума, ответив тут же:

— Туска.

— Туска, — повторил я, а потом указал на подвешенного оленя. — Олень.

— Пелит. — На её губах появилась улыбка, которая превратилась в осторожную насупленность, поскольку охотница заметила Кулина, идущего с дневным пайком лука. — Я прийти… завтра, — пробормотала Лилат и исполнила свой фокус с почти беззвучным исчезновением в подлеске.

Вернувшись в дом, я обнаружил, что Рулгарт уже проснулся, и его жар спал, хотя из-за слабости он мог хлестать меня лишь оскорблениями, а не кнутом, как он бы предпочёл.

— Грязный разбойник! — проскрежетал он. Он попытался сползти с койки, и на его обнажённом торсе напряглись истощённые от недоедания, но всё ещё впечатляющие мышцы. К счастью, его слабость оставалась такой, что ему удалось лишь свалиться на пол.

— И вам доброго утра, милорд, — ответил я.

— Успокойтесь, дядя, — сказал Мерик, помогая дёргавшемуся аристократу подняться, и опустил его на мягкую постель.

— Лучше убей меня, Писарь, — задыхался Рулгарт, дрожа и сверкая глазами. — Сейчас, пока ещё можешь.

Я его проигнорировал и занялся делами — забросил сосновых шишек в костровую яму в центре комнаты и соорудил вертел для оленя. Рулгарт продолжал поливать меня разнообразными и зачастую изобретательными оскорблениями, ни одно из которых не подняло в моей груди ничего, кроме лёгкого ощущения жалости. Пускай я и был главным объектом его ненависти, но с одного взгляда на его пепельное лицо, лишённое всякой живости от слабости и боли, становилось ясно, что на этого человека давит ужасное бремя вины.

— Сегодня у нас оленина, — сказал я, когда приступ кашля наконец прервал его обличительные речи. — Мясо королей и лордов. Не отказались бы от такого, а?

Слюна брызнула ему на губы, и он фыркнул:

— Мне от тебя ничего не надо, кроме твоей смерти.

— Тогда вам лучше поесть.