Ковыляя прочь после очередной встречи с его палкой, я с приводящей в ярость уверенностью понимал, что со мной играют. Но это лишь вознесло меня к новым вершинам такого безрассудства, которое избавляет человека от боли и, если ему повезёт, превращает дуэль в свалку. Проигнорировав удар по руке с «мечом», я уронил палку и, подбежав вплотную, попытался ударить Рулгарта по носу. Раз ошеломив его, я собирался как можно крепче схватить его медвежьей хваткой, и держать, пока этот танец не превратится в борьбу. С сэром Алтусом такая неразбериха частично сработала, но с Рулгартом оказалась бесплодной.

Шагнув в сторону от удара, он врезал кончиком палки по моему носу, из которого тут же полилась кровь, а потом опустил её мне на колено. Падая, мне удалось нанести единственный удар в поединке: слепо взмахнув палкой, чисто наудачу, я солидно шмякнул по его бедру.

Тогда наконец явился гнев Рулгарта, приняв форму крепкого пинка мне в живот и удара по запястью, от которого моя палка укатилась.

— Писарь, — неровно проскрежетал он, снова пиная меня по поясу, — настоящий рыцарь каждый свободный час проводит в изучении битвы. Настоящий рыцарь знает значение чести. Настоящий рыцарь… — кончик его палки прижался к моему виску, когда я попытался встать, придавил меня к земле и затуманил красным зрение, — не напыщенный писака-керл, который воображает, будто у него есть право чесать языком с теми, кто выше него.

— Асча!

Давление на мой висок остановилось, а потом исчезло, когда Рулгарт убрал палку. Я посмотрел вверх и увидел стоявшую в нескольких шагах Лилат с натянутым луком в руках, со стрелой, нацеленной в шею алундийцу. Суровая сосредоточенность её лица ясно давала понять, что её желание спустить тетиву реально, и Рулгарт это немедленно распознал.

— Итак, — с усталой ноткой в голосе сказал он, отступая от меня, — если я тебя убью, то эти дикари убьют нас. Как будто мало меня жизнь помучила.

Он сухо дошёл до моей выпавшей палки и застонал, наклоняясь, чтобы её поднять.

— Женщина, мой племянник прав, — сказал он Лилат, которая подозрительно и сердито смотрела на него, лишь немного опустив лук. Рулгарт пусто усмехнулся и швырнул свою палку ей под ноги, а вторую бросил Мерику. — Предлагаю вам обратиться за инструкциями к нему. А этот злодей, — он наклонил голову в мою сторону, — умеет только глотки резать, да кошельки воровать.

Снова рассмеявшись, он вернулся в дом, и его веселье было удивительно громким и долгим для человека, настолько ослабленного болезнью.

В прежнее время от таких основательных побоев мой разум принялся бы бурлить от всевозможных мстительных планов. А этой ночью я лежал в кровати, лелея многочисленные синяки, ни один из которых не болел сильнее моей уязвлённой гордости, и вечное пристрастие к мстительности никак не проявляло свою хватку. Хотя на ум и приходили различные жестокие воздаяния, но ни одному из них не удалось завладеть моей душой. И пускай я оставался обиженным и угрюмым, но тем удивительнее было понять, что моим основным чувством по отношению к Рулгарту оставалась жалость. Я даже подумал, что перерос, наконец, соблазн злопамятности, по крайней мере, когда дело касалось потерпевших поражение безземельных аристократов.

Соскользнув с груды шкур, служившей мне кроватью, я приблизился к койке Рулгарта и увидел, что он не спит. Его глаза были пустыми, а лицо по большей части бесстрастным, за исключением отзвука того же прежнего усталого ожидания.

— Без ножа? — выгнул он бровь, глядя на мои пустые руки. Он думал, что я приду вооружённым, и это навело меня на мысль, что, может быть, Рулгарт своими действиями и собирался заставить меня отомстить.