— Довольно многое, — ответил я и поморщился, с трудом усаживаясь, поскольку мои запястья и лодыжки царапала грубая верёвка. Толстые путы, которыми их связали, покрыли смолой, которая, застыв, образовала узы, крепкие, как цепь. С одного взгляда на них стало ясно, что эти узы никак не ослабить, и любая попытка их перегрызть, скорее всего, окончится потерянными зубами. То, что меня связали по рукам и ногам, также исключало любую возможность добраться до Арнабуса, кроме как медленными комичными прыжками. И, несмотря на все его побои, я вдруг почувствовал удивительное отсутствие враждебности по отношению к нему. Больше того, сейчас мне казалось, что это он здесь — потерпевшая сторона. Разумеется, я по-прежнему собирался убить его, как только представится возможность, но теперь думал, что не стану тратить на это много времени.

— Что именно тебя интересует? — продолжал я. Прислонившись спиной к ступеньке, я поднял связанные руки и потыкал в наиболее чувствительные части лица. Его нападение не было профессиональным, но основательным.

— Прекращай играть в свои игры, — устало сказал Арнабус. — Это утомительно. Не говоря уже о том, что сейчас ещё и бессмысленно.

Посмотрев вокруг на пустой мрак за пределами света фонаря, я спросил:

— А его светлость к нам не присоединится?

— Его удалось убедить, что частная беседа позволит получить драгоценное признание.

— Которое, как я понимаю, тебя мало интересует?

Священник пожал плечами, зашелестев рясой.

— Меня не волнуют ответы на уже решённые загадки. Зато интересует глубина твоего новообретённого знания. И я получу это от тебя Писарь.

Я поднял брови и скривил губы в насмешливой ухмылке.

— Ценная информация обычно дорого стоит, а я ещё не слышал от тебя предложения награды.

— Приостановка пыток и смерти разве не награда?

— Не та, за которую я стал бы торговаться, раз уж ты упомянул приостановку, а не отсрочку. Предлагай больше.

Свет фонаря мерцал на узком, мрачном лице Арнабуса, пока он не поднял очередной мелкий камешек с пола, чтобы бросить его в колодец.

— Ты бывал здесь раньше, — сказал он, когда снизу эхом донёсся тихий всплеск. — Мальчишкой. Ты и тот оскоплённый негодяй, в своей детской гордыне осмелившиеся рискнуть и навлечь на себя гнев призраков.

Я нахмурился, и синяки от этого заболели сильнее.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты хотел сделку, и вот. Расскажи мне, что Локлайн сказал обо мне, и я расскажу, откуда знаю о твоих детских подвигах. — Настала его очередь насмехаться, но он лишь приподнял бровь. — И ещё много чего, поскольку это, кажется, меня повеселит.

«Пожалуй, я всё-таки потрачу на него время», решил я, потом фыркнул, чтобы скрыть раздражение, отчего мой повторно сломанный нос жутко заболел, и затем сказал:

— Локлайн говорил о священнике, который остановился на отдых в за́мке, где он рос. Священник рассказал ему настоящую историю его происхождения. Он рассказал о служанке, изнасилованной пьяным принцем, который приехал навестить лорда замка. Это изнасилование не видел никто, и она об этом никогда не говорила, и всё же священник знал историю во всех отвратительных подробностях. Локлайн понял, что это правда, ещё до того, как пошёл к матери и потребовал рассказать её историю. Ему не нужно было видеть страх в её глазах или слышать жуткий рассказ из её хнычущих уст. Он вырос, веря, что его отцом был бродячий менестрель с обаятельной улыбкой и прекрасным репертуаром песен — такой мужчина, к которому цветущая девушка легко потянется, особенно если эль льётся рекой.