По пути Огерн бдительно следил за появлением других знаков и днем позже обнаружил следующий — чахлую сосну, все ветви которой были направлены на юго-восток. Само по себе это ничего особенного собой не представляло — если бы сосна росла одиноко на подветренной стороне холма, но посреди леса, полного ветвистых деревьев, это была бы неслыханная редкость, тем более что все ветви сосны указывали в одном направлении. Через два дня Огерн миновал высокогорный перевал, и из подлеска выскочил белый олень и перебежал Огерну дорогу. Признав посланца Рахани, Огерн поспешил вослед зверю, но бежать было тяжело: мешал тяжелый мешок, и через сотню ярдов у Огерна заболели ноги, он захрипел, как взмыленный конь. А олень, удаляясь, становился все меньше. Но вот он оглянулся, увидел мучения Огерна и замедлил бег. Огерн с облегчением перешел на шаг. Он отер пот на ходу и вдруг понял, что так потеряет оленя! Он побежал, хотя ноги налились свинцом, и увидел, что олень идет медленно. Огерн снова пошел медленнее и шел за оленем на север, пока тот не скрылся за валуном в десять футов высотой. Огерн встревожился, но тут пробудились его охотничьи навыки, и он осмотрел почву. Там он увидел следы копыт. Следы огибали камень и исчезали.

Огерн некоторое время смотрел на землю, не веря своим глазам, но потом понял, что это магия, и улыбнулся. Он пристроил поудобнее мешок за плечами и пошел на север, размышляя, не встретится ли еще какой-нибудь знак, а то и сам герой поневоле.

— Не волнуйся, милая, — ворковала ей мама, укачивая, когда она была маленькой. — Мы обе знаем, чего ты достойна, и нет в тебе ничего от него.

Наверное, так оно и было, но другие дети об этом не знали. Они смеялись над Китишейн и били ее, пока она не научилась защищаться, а потом и давать сдачи. Большинство мальчишек ее возраста уступали ей в росте и силе, и поэтому научились обходить Китишейн стороной. Девочки следовали примеру мальчишек и злобно шептались о том, что Кнтишейн не может стать настоящей женщиной, если так дерется.

Тем не менее, когда она повзрослела, все парни стали домогаться ее, как домогался когда-то отец ее матери, — и тогда Китишейн научилась драться по-настоящему. Не только так, как привычно драться женщинам — зубами и ногтями, но и так, как дерутся мужчины: она не раз наблюдала, как те упражняются в борьбе, восхищалась тем, как блестят напряженные мышцы, покрытые испариной. Она сама придумала несколько новых приемов. Например, бедра могли служить точкой опоры для локтей, когда отталкиваешь мужчину руками. Еще Китишейн узнала, что, хотя у женщин руки слабее, ноги по силе почти не уступают мужским. Она научилась бить ногами и узнала слабые места мужчин, научилась защищаться от любых ударов. Это была жестокая школа, и, когда парень впервые ударил ее, Китишейн страшно испугалась и замерла, но, понимая, что он с ней сделает, если она не ответит, Китишейн в страхе ответила ему ударом, а потом била, била и била, пока парень не убежал.

Она смотрела, как мужчины упражняются с мечами и кинжалами, а сама проделывала то же самое с палками, но ей, к счастью, не приходилось ими пользоваться, пока молодого Киорла не нашли мертвым.

— Убийца! — вопил отец Киорла, указывая на Китишейн дрожащей рукой на глазах у собравшихся сельчан. Старейшины деревни согласно кивали.

— Где ты была прошлой ночью? — спросил глава рода Горих, блеснув глазами из-под пышных седых бровей.

— Дома, помогала матери ткать, потом легла спать! — ответила Китишейн.

— Это правда, — сказала мать. — Она...

— Конечно, она будет говорить, что Китишейн была дома! — перебил ее отец Киорла. — Конечно, она будет выгораживать свою доченьку!

«Ему ли укорять мою мать!» — с горечью подумала Китишейн.