— Маш, она меня выгоняет! — пожаловался Петька.

—  Марусь, че он тут расселся?! — пожаловалась Наташка.

Они не могли поделить Машу примерно с июня, когда Петька влюбился.

— Я сейчас. — Маша положила в сумку несъеден­ный бутерброд и пачку печенья. Придется завтракать всухомятку, друзья дороже.

Выйдя на крыльцо, она услышала:

— Я Марусе лучшая подруга, а ты — никто и звать тебя никак!

— Лучшая подруга — змея на груди, — тоном бывалого человека ответил Петька.

— Это почему?

— Да потому, что вы любите одно и то же.

—  Ну и что? — Наташка подумала и догадалась: — Тебя, что ли?

— А то кого ж еще?! — ответил Петька. — В этом корень противоречий: вы привыкли все делить пополам, всякие там шоколадки, жвачки. А мужчина по­полам не делится! Начинается соперничество, рев­ность, интриги...

Петька сидел спиной к Маше. Она подошла со­всем близко и поверх его головы сделала знак Наташке: молчи!

—  ...И вот перед свадьбой ты говоришь жениху: «Она сказала, что тебя не любит, а просто все девочки выходят замуж, и ей тоже охота прокатиться на машине с ленточками». Жених в отчаянии, ты его утешаешь, потом в твоих сестринских объятиях про­рывается страсть...

Наташка слушала, нагнувшись к Петьке через стол, и ее щеки пылали.

«Я бы ему врезала. Вот сейчас», — подумала Ма­ша. А Наташка вдруг прерывисто вздохнула и по­смотрела сквозь нее туманными глазами. Был в этих глазах, конечно, не Петька, а то ли принц из «Золуш­ки», то ли прошлогодний выпускник Вовка Костромин, который поступил в мореходку и приезжал по­красоваться в форме с потрясающими белыми брю­ками. И Маша поняла, что рыжий болтун не так уж ошибается: если они с Наташкой когда-нибудь по­ссорятся, то из-за жениха. Ей стало неловко, как буд­то она подслушивала, да, в общем, так и было.

—  Ну что, в школу пойдем или трепаться будем? — грубо спросила она.

Наташка помотала головой, рассеивая видение принца Вовки.

—  Маш, я че пришел? — как ни в чем не бывало сказал Петька. — На пустыре у тарного сарай прова­лился. В катакомбы, — с намеком добавил он. — У нас еще полчаса, давай смотаемся, глянем!

— Ты куда ее тащишь?! Вчера с Боингом куда-то ходили... — набросилась на влюбленного Наташка. Маша схватила ее под руку и потащила на улицу, а то еще Дед проснется.

На тарном заводе взвизгивали пилы и грохотали деревянные молотки. Ветер пах рассолом из старых бочек от селедки. Из-за этого запаха рядом с тарным никто не селится. Дровяные сараи жмутся к овражку на самом краю пустыря, подальше от завода.

В кустах на краю овражка виднелась облупленная железная крыша. Все было примерно так, как рассказывал Дед: старый автобус без колес съехал вниз по скользкому от дождя склону. Он стоял почти вертикально: еще бы чуть — и опрокинулся вверх тор­машками. Из-под ржавого бампера торчали крест-накрест черенки двух лопат. Вокруг никого не было. Маша с Петькой спустились в овражек, а Наташка осталась ждать. Она не понимала, зачем это нужно, и дула губы.

Петька с фонариком залез под автобус, поколо­тился и крикнул:

—  Маш, точно, катакомбы! Тут недавно кто-то рылся — лопаты в глине отпечатались!

Присев на корточки, Маша заглянула под автобус. Там было темно и воняло помойкой — в овражек сваливали мусор. Петька, стоя на четвереньках, светил фонариком в глубь штрека с полуобвалившейся кровлей. Огромный кусок ракушечника встал наперекосяк, закрывая вход. Похоже, это случилось дав­ным-давно: на камне сохранились насечки от древ­него кайла.