Машины показания заняли полстранички. Ниче­го нового она не добавила: что помнила, то и написа­ла. А Петька достал целое сочинение на четырех лис­тах. Начиналось оно так:

Начальнику Укропольской городской милиции,

капитану милиции

тов. Самосвалову Виктору Васильевичу

от гражданина Укрополя Соловьева Петра Александровича.

Свидетельские показания,

а также некоторые наблюдения и предложения.

Боинг выхватил Петькины листки и прочитал наугад:

—  «Светя фонариком системы «Ленинград», не­опознанный гражданин передвигался по катакомбам. Я скрытно последовал за ним, исходя из предполо­жения, что данный гражданин не является граждани­ном Укрополя, поскольку таковые не интересуются катакомбами, считая их обыденным явлением повсе­дневности».

—  Ни фига не поймешь, но круто, — заметил Бо­инг. — А по-человечески нельзя было написать?

—  Нельзя, это ж документ! — отрезал Петька. — Тебе я бы сказал: «Слышь, Боинг! Нашим-то, укропольским, катакомбы до лампочки, стало быть, му­жик приезжий». А в документе так нельзя. Ты же со мной разговариваешь по-одному, с училками — по-другому, а в документе надо по-третьему.

—  Не знаю, — сказал Боши , — я со всеми одина­ково говорю. Ну, разве со взрослыми поменьше руга­юсь, а то еще по шее дадут.

—  Нецензурная брань в общественных местах приравнивается к мелкому хулиганству, — ввернул Слава. — Вот у меня был случай...

Но восьмиклассники так и не узнали, о чем хотел рассказать Слава, потому что вошел Самосвалов — потный, горячий, в новой фуражке и пыльных полу­ботинках. Маша поняла, что начальник Укрополь­ской милиции опять бродил по оврагам, разыскивая выходы из катакомб.

—  Написали? Молодцы. — Он собрал у восьми­классников листочки и пошел в свой кабинет.

— А мы? — заикнулся Петька.

— Свободны, — не останавливаясь, бросил Само­свалов.

— Товарищ капитан! — побежал за ним Петька. — Я там развил свою мысль о минировании оврагов.

Самосвал обернулся и подмигнул ему.

— А неплохая мысль! Лети, соловей.

Маша не поняла, что хотел сказать Самосвал. У на­чальника Укропольской милиции не было чувства юмора. Назвать Петьку Соловьева соловьем и под­мигнуть — это для него удачная шутка. Выходит, что про минирование оврагов он говорил не шутя. Но этого не могло быть!

Выйдя из милиции, Петька гордо сказал:

— Так-то! Идеи Петра Соловьева претворяются в жизнь.

—  Если целый день трепаться, то можно и что-нибудь умное нечаянно сбрехать, — заметил Боинг.

— Ну, сбреши, сбреши! — покраснел Петька.

— Язык мозолить неохота, — отказался Боинг и посмотрел на часы. — Шестой урок уже кончился, а час не прошел. Пошли пожрем, Соловей. Ты угощаешь.

После схватки на колах Боинг стал относиться к Петьке терпимее. Он привык, что одноклассники его боятся, а Петька вчера хоть и убегал, но огрызался и не просил пощады.

Маша опять думала о ведомой, но уже не с завистью, а с жалостью: сидит одна в подвале, трусит... Или не трусит, а ждет, что появится Белый Реалист. В него верили все укропольские девчонки, даже те, кто говорил, что никакого Белого Реалиста нет. Гово­рить-то говорили, но расспрашивали тех, кто ходил в подвал, и было ясно — им тоже хочется, но боязно.

За пять минут до назначенного времени они по­дошли к черному ходу. Поход в катакомбы настраи­вал на серьезный лад. Маша уселась на крыльцо и проверила только что купленное снаряжение: лес­ку — три катушки по километру, новую свечку, зажи­галку, цветные мелки, чтобы чертить стрелки.