|
Глазычев всегда стоял поблизости и подавал команды условными жестами. Чужой человек, артист, изображал проводника собак, но он в этом деле ничего не смыслил и только путал Мухтара. Вообще на съемках порядка было гораздо меньше, нежели на настоящей краже. Чувствуя, что Глазычев нервничает и сердится, Мухтар тоже злился и много раз хотел укусить артиста, изображавшего проводника, и еще одного человека, который всегда кричал что-то в широкий металлический раструб.
Фильм потом вышел, Мухтар не видел его, а все работники питомника ходили на просмотр. В обсуждении принял участие Дуговец. Он сказал, что картина будет иметь громадное воспитательное значение и что работникам кино следует поглубже изучать действительность. С просмотра проводники вышли гурьбой. Покуривая, молчали. Кто-то предложил зайти с мороза выпить пивка. Ларионов сбегал в магазин за пол-литром, водку разлили поровну в пиво. Чокнулись кружками, выпили. Глазычев сказал: – Хреновый фильм. Ларионов засмеялся: – Твоя собака снималась. – Ему сегодня за нас платить, – сказал Дуговец. – Он деньги за съемку получил. Сколько тебе отвалили? – Я уплачу, – сказал Глазычев. – А вот зачем ты хвалил хреновый фильм? Тебе что, понравилось? – К вашему сведению, – сказал Дуговец, – на вкус и цвет товарищей нет. – Но тебе-то лично понравилось? – А я, когда смотрю картину, про свой вкус не думаю. – Если каждый будет думать про свой вкус, – ввязался Ларионов, – то никто и кино смотреть не станет. – Что-то, братцы, я не понимаю, – обернулся Глазычев к остальным проводникам. – К вашему сведению, – сказал Дуговец, – кино снимается для народа. – А я кто? – спросил Глазычев. – А вы младший лейтенант милиции Глазычев. Ларионов захохотал. – Вот дает, вот дает! – восхищенно сказал он про Дуговца. Пожилой проводник, трижды стрелянный бандитами в тридцатых годах, угрюмо посмотрел на Ларионова. – Брехни в кинофильме хватает, – сказал пожилой проводник. – Я не специалист, может, она и полезная… – А в чем, конкретно, вранье? – запальчиво спросил Ларионов, косясь на Дуговца. – Скажу, – ответил пожилой проводник. – Нашего брата, работника милиции, так нарисовали, что на колени хочется пасть и бить поклоны. Не пьем, не курим, баб своих не обижаем. Исключительно круглые сутки ловим жулье. Непонятно даже, отчего у нас другой раз гауптвахта полная бывает… Я не специалист, – повторил вдруг пожилой проводник. – И года мои вышли. Не знаю. Может, оно и полезно… – А тебе надо на экране показать гауптвахту? – спросил Дуговец. – Или как мы сейчас в пивной сидим, – рассмеялся Ларионов. – Верно, Иван Тимофеевич? Иваном Тимофеевичем звали пожилого проводника. Он устало взглянул на Ларионова. – Щенок ты надо мной смеяться… Гауптвахта мне, между прочим, на экране ни к чему, – обратился он к Дуговцу. – Я на ней не сиживал. А твоего подлипалу Ларионова хорошо бы нарисовать в комедии. Только, я так полагаю, невеселая бы это получилась комедия. – Да бросьте, ребята! – загудели остальные проводники. – Охота было ругаться. Плати, Глазычев! Пошли. И все разом заговорили о другом, чтобы загасить неинтересный спор. Ивана Тимофеевича они уважали за честность и прямоту. Дуговца же опасались не столько потому, что он был старшим инструктором, сколько оттого, что у него «хорошо подвешен язык». |
