|
– А можно мне читать в вашей библиотеке, отец?. Ведь доступа к книгам у меня сейчас нет. – Ну разумеется, можно. Наша библиотека открыта для всех. Если ты простишь мне мое хвастовство, то я скажу, что наша библиотека – старейшая во Флоренции. Нам завещал свои рукописи и книги Боккаччо. То же сделал и Петрарка. Приходи ко мне прямо в кабинет. Впервые за много месяцев Микеланджело почувствовал себя счастливым. – Благодарю вас, отец. Я захвачу с собой карандаш и бумагу – порисовать. На следующим день, рано утром, Микеланджело пересек мост Святой Троицы, направляясь к церкви Санто Спирито. Он зарисовал здесь фреску Филиппино Липпи и саркофаг Бернардо Росселлино. Это был первый рисунок, который он сделал после смерти Лоренцо. Он чувствовал, что в нем пробуждаются прежние силы; исчезло постоянное ощущение беды, сжимавшее горло; дыхание обретало теперь глубину и спокойный ритм. Потом он, наискось перейдя площадь Санто Спирито, вышел к монастырю; монастырское подворье открывалось сразу же за площадью, строение, в котором помещался кабинет настоятеля, было с краю. Настоятелю приходилось часто разговаривать с мирянами, встретиться с ним мог кто угодно. Но входить в самый монастырь посторонним было воспрещено; монахи жили в своей обители совсем обособленно, блюдя строгий порядок. Посмотрев на рисунки Микеланджело, отец Бикьеллини воскликнул: – Прекрасно! Прекрасно! Только знай, Микеланджело, что внутри монастыря у нас есть фрески куда лучше и древнее. В покое Мастеров, например, фрески работы семейства Гадди. А зал Капитула великолепно расписал Симоне Мартини. Янтарные глаза Микеланджело загорелись – казалось, в них проник ласковый взгляд настоятеля, блеснувший сквозь его огромные очки. – Но ведь попасть внутрь монастыря нельзя… – Мы можем тут помочь. Я тебе составлю расписание и укажу часы, когда в покоях и зале Капитула никого не бывает. Я давно думал, что эти произведения следует показать художникам. Но пока тебя интересуют книги. Пойдем же. Настоятель провел Микеланджело в библиотеку. Углубившись в старинные тома, здесь сидело несколько мирян, а в уютных нишах скрипели перьями переписчики монахи: они изготовляли копии рукописей и книг, которые заимообразно шли в монастырь Санто Спирита изо всех стран Европы. Настоятель показал Микеланджело полки, заполненные сочинениями Платона, Аристотеля, древнегреческих поэтов и трагиков, римских историков. – Ведь у нас тут на стоящая школа, – говорил Бикьеллини, сохраняя суховато наставнический тон. – Цензоров в Санто Спирито не существует. Никаких книг мы не запрещаем. Мы даже настаиваем, чтобы все, кто у нас учится, мыслили, сомневались, допытывались. У нас нет боязни, что от такой свободы католицизм пострадает: чем зрелее умы наших ученых, тем крепче наша вера. – Поневоле тут вспомнишь Савонаролу! – усмехнувшись, сказал Микеланджело. Как только он произнес это имя, добродушное, румяное лицо настоятеля омрачилось. – Ты хотел посмотреть рукописи Боккаччо. В них много любопытного. Большинство людей думает, что Боккаччо был врагом церкви. Это неправда. Он даже любил церковь. Он не любил извращений. Тут он был подобен Святому Августину. Мы скромно питаемся, на владеем никаким имуществом, кроме одежды на теле; строгость и чистота нам столь же дороги, как и наша любовь к богу. – Я это знаю, отец. Ваш орден – самый уважаемый орден во Флоренции. – А разве стали бы нас уважать, если бы мы боялись науки? Мы считаем, что человеческий мозг – одно из самых дивных творений господа. И искусство, на наш взгляд, неотделимо от веры, потому что человек в нем выражает высшие свои стремления. |
