|
Привет. – Salve, Бруно. Salve, Джильберто. Salve, Энрико. Слово каменотеса всегда скупо и кратко, оно произносится в лад с ударом молотка, за ту же секунду. Работая над камнем, мастер избегает разговаривать: раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь – летят секунды, и ни одного звука не срывается с губ, лишь в едином ритме качаются плечи и движется рука, сжимающая резец. Затем, в течение короткой паузы между двумя очередями ударов, каменотес может заговорить: раз, два, три, четыре. Все, что он скажет, должно уложиться в этот счет – раз, два, три, четыре, иначе фраза останется недоговоренной. Если высказываемая мысль сложна, ее приходится делить, прибегая к паузам, и подчиняться тому же четырехтактному ритму, в два или три приема. Однако каменотес умеет выразить свою мысль, ограничившись теми необходимыми словами, которые точно входят в один четырехтактный промежуток. В детстве каменотес не знает никаких школ. Заключая договоры, Тополино буквально все подсчитывал на пальцах. Когда кому либо из его сыновей исполнялось шесть лет, он вручал мальчику, как вручил однажды и Микеланджело, молоток и резец; в десять лет мальчишки трудились уже полный рабочий день, как взрослые. Браки у каменотесов заключались только в своем кругу. Контракты с подрядчиками и архитекторами передавались по наследству, из поколения в поколение, – тот же порядок царил и в каменоломнях Майано; ни один сторонний человек не мог получить там работы. Около ниши стояла большая овальная плита, на ней были насечены образцы обработки светлого камня: в елочку, ямкой, рустом, перекрестным штрихом, в линию, скосом, прямым углом, возвратной ступенькой. Это была первая азбука, с которой познакомился Микеланджело, – он до сих пор ладил с нею куда лучше, чем с той, буквенной, по которой его учили читать Библию и Данте. Тополино заговорил вновь: – Ты пошел в ученики к Гирландайо? – Пошел. – Тебе нравится там? – Не очень. – Peccato. Жаль. – Браться не за свое дело – все равно что варить суп в корзине, – отозвался дедушка. – Почему же ты не уходишь оттуда? – спросил средний брат. – А куда мне уходить? – Мы могли бы взять резчика. – Это произнес Бруно, старший сын. Микеланджело перевел взгляд с сына на отца. – Davvero? – Davvero. Правда. – Вы возьмете меня учеником? – По камню ты давно уже не ученик. Ты войдешь в долю. У него екнуло сердце. Все молча работали, пока Микеланджело в остолбенении смотрел на Тополино отца: ведь тот предлагал ему хлеб, часть рациона своей семьи. – Мой отец… – Ecco! Э, нет! – Можно мне поработать? Дед, вращая круг, ответил: – «Даже самая малая помощь и та на пользу», – так говорил один человек, ступая в воду Арно, когда у его сына в Пизе села лодка на мель. Микеланджело пристроился у шероховатой, неотделанной колонны, взяв в одну руку молоток, а в другую резец. Он любил ощущать тяжесть инструмента, любил камень. Камень – это весомая, конкретная вещь, а не какая то абстракция. Никто не мог спорить и рассуждать о камне вкривь и вкось, с разных точек зрения, как рассуждают о любви или о боге. Ни один теоретик никогда еще не выломал ни одной каменной глыбы из ее земного ложа. У Микеланджело была природная сноровка в работе, она не исчезла и теперь, хотя он не держал в руках молотка уже несколько месяцев. Под его ударами светлый камень откалывался и отлетал, словно сухое печенье. Был естественный ритм между движением его груди, вдохом и выдохом, и движением молотка вверх и вниз, когда он вел свой резец поперек ложбины. |
