|
Если Микеланджело ждал, что Гирландайо признает, кто именно повлиял на его работу, то он глубоко заблуждался. Гирландайо явно забыл и свой недавний спор с учеником, и его набросок. На следующей неделе вся боттега, как один, двинулась в церковь Санта Мария Новелла, чтобы начать работу над «Успением Богородицы», – эту фреску надо было вписать в полукруглый люнет над левым крылом хоров. Особенно радовался работе Граначчи: Гирландайо поручил ему фигуры апостолов. Он карабкался на подмостки, напевая себе под нос песенку о любви к Флоренции – героине всех любовных флорентинских баллад. Поднялся на леса и Майнарди – ему предстояло работать над фигурой женщины, склонившейся на коленях слева от распростертой Марии; с правого края пристроился Давид: он писал свой излюбленный мотив – тосканскую дорогу, лентой вьющуюся между гор по направлению к белой вилле. Церковь в этот ранний час была пуста, лишь несколько старушек в черных платках молились перед статуей божьей матери. Холщовые полотнища, занавешивающие хоры, были сейчас раздвинуты, чтобы впустить свежий воздух. Микеланджело стоял в нерешительности под лесами, никто не обращал на него внимания. Потом он побрел по длинному центральному нефу на снявший впереди яркий солнечный свет. Он повернулся и еще раз взглянул на поднимающиеся к потолку леса, на тусклые в этот ранний час витражи на западной стене, на мерцавшие краски нескольких уже законченных фресок, на учеников и помощников Гирландайо, сгрудившихся вверху у люнета, на подмостки, где лежали холсты, мешки с известью и песком, на дощатый стол, заваленный инструментами и материалами, – все, что различал в храме глаз, было окутано мягким сиянием. Посредине церкви стояло несколько деревянных скамеек. Он поставил одну из этих скамеек на удобное место, вытащил из под рубахи бумагу и угольный карандаш и принялся зарисовывать все, что видел перед собой. Он очень удивился, заметив, как по лесам поползли тени. – Время обедать! – крикнул; наверху Граначчи. – Это странно, но, когда пишешь духовный сюжет, у тебя разыгрывается зверский аппетит. – Сегодня пятница, – отозвался Микеланджело, – и вместо говядины ты получишь рыбу. Иди один, я есть не хочу. Когда церковь опустела совсем, он мог без помех зарисовывать устройство хоров. Но художники вернулись и вновь полезли на леса гораздо раньше, чем он предполагал. Солнце зашло теперь с запада, глянуло в окна и залило храм густыми красноватыми лучами. Микеланджело вдруг почувствовал, что кто то сверлит его сзади взглядом, он обернулся и увидел Гирландайо. Мальчик не произнес ни слова. – Я не могу поверить, чтобы у такого юнца, как ты, и вдруг открылся подобный дар, – хрипло прошептал Гирландайо. – В твоем рисунке есть вещи, которые недоступны даже мне, а ведь я работаю больше тридцати лет! Приходи завтра в мастерскую пораньше. Быть может, теперь мы придумаем для тебя что нибудь более интересное. Когда Микеланджело шагал домой, лицо его пылало от восторга. Граначчи подтрунивал над ним: – Ты сейчас похож на прекрасного святителя с картины фра Анжелико. Ты словно паришь над мостовой. Микеланджело лукаво взглянул на приятеля. – Парю как – на крыльях? – Никто не посмеет назвать тебя святым хотя бы из за твоего сварливого характера. Но всякое честное усилие пересоздать то, что уже создано господом… – …есть своеобразный способ поклонения господу? – …есть любовь к божьему творению. В противном случае зачем бы трудиться художнику? – Я всегда любил господа, – просто ответил Микеланджело. |
