Весь этот день и несколько следующих сила ветра постепенно увеличивалась. Ветер гнал корабли и однажды вечером начал грозить настоящей бурей; Хэлу пришлось убавить паруса. Когда стемнело, оба корабля подняли на грот-мачтах фонари, чтобы не терять друг друга из виду, и на рассвете Нед постучал в каюту Хэла и сообщил, что «Йомен» в двух милях за кормой, а справа по носу видны огни Уэсана.

Еще до полудня они обогнули Уэсан и углубились в бурные воды Бискайского залива, вполне оправдывавшие свою дурную славу. В последующие несколько недель у экипажа была возможность поднатореть в работе с парусами и управлении кораблем в бурных водах, при сильном ветре. Из женщин только Каролина не страдала морской болезнью и присоединилась к Тому и Дориану на ежедневных уроках, которые давал им в своей каюте мастер Уэлш.

Говорила она мало и совсем не разговаривала с Томом, упорно оставляя без внимания даже самые остроумные его шутки и замечания. И отказалась от помощи Тома в решении математических задач, которые предлагал мастер Уэлш.

Языки и математика — в этих областях Том достиг больших успехов.

Каролина также отказалась брать уроки арабского, которые ежедневно давал мальчикам Уил Уилсон.

Во время перехода через Бискайский залив Гай лежал пластом из-за морской болезни. Хэла тревожило, что один из его сыновей проявил такую слабость перед волнами. Тем не менее он положил для него тюфяк в углу кормовой каюты, и Гай лежал там, бледный, стеная, словно вот-вот умрет, не способный проглотить ни кусочка; он только понемногу пил воду, которую подносил ему Аболи.

Миссис Битти и ее младшие дочери чувствовали себя не лучше. Они не покидали своей каюты, и доктор Рейнольдс, которому помогала Каролина, проводил у них много времени. Из их каюты постоянно выносили горшки и ведра и выливали их содержимое за борт.

Кормовые помещения были проникнуты острым запахом рвоты.

Хэл приказал проложить курс с большим отклонением на запад, чтобы в темноте не наткнуться на Мадейру или Канарские острова и в надежде поймать благоприятный ветер, когда они войдут в зону штиля. Но, только когда корабль приблизился к тридцать пятому градусу северной широты, а Мадейра осталась на сто миль восточнее, ветры начали стихать. В более спокойной обстановке Хэл смог заняться починкой парусов и оснастки, пострадавших в бурях, и поднатаскать экипаж в постановке парусов. Матросы смогли просушить одежду и постель, кок развел огонь и приготовил горячую еду. И настроение экипажа изменилось.

Через несколько дней миссис Битти и ее младшие дочери снова появились на палубе; вначале они были бледны и вялы, но вскоре повеселели. Очень скоро Агнес и Сара стали любимицами экипажа. Но особенно они привязались к Тому, которого окружили поклонением, и, чтобы сбежать от них, Том уговорил Аболи разрешить ему подняться на мачты без согласия отца. Оба знали, что получить такое разрешение от Хэла будет нелегко.

Выйдя на смену утренней вахты, Хэл обнаружил Тома в тридцати футах над палубой; тот, уверенно стоя босыми ногами на леере, помогал убирать главный топсель. Хэл застыл на полушаге, запрокинув голову и думая, как отдать такой приказ, чтобы Том вернулся на палубу, не угадав озабоченности отца. Он повернулся к штурвалу, увидел, что все офицеры незаметно наблюдают за ним, и небрежно подошел к стоявшему у поручня Аболи.

— Я помню, как ты в первый раз поднялся на грот-мачту, Гандвейн, — негромко сказал Аболи. — Это было в бурном море у побережья Агуласа. Ты сделал это, хоть я и запретил тебе подниматься выше главной ванты. Ты был тогда на два года моложе, чем Клиб теперь, и ты всегда был сорванцом. — Аболи неодобрительно покачал головой и плюнул за борт. — Твой отец, сэр Фрэнсис, хотел тебя высечь. Зря я ему помешал.

Хэл отчетливо помнил тот случай. То, что начиналось как мальчишеская дерзость, завершилось ужасом, когда он цеплялся за грот-мачту в ста футах над палубой; картины палубы сменялись видами зеленых волн, корабль раскачивался и дрожал, за его кормой оставался пенный след.