— Десятки раз мы спасали вас, предатели, — горько сказала женщина. А вы будете ждать, пока люди вышибут из вас дух.

Беркхальтер прошел мимо нее и свернул на тропинку, поднимавшуюся по крутому склону и уводившую из Секвойи. Он ясно чувствовал, что Барбара Пелл смотрит ему вслед. Он мог видеть ее столь ясно, будто у него были глаза на затылке, ее опасно яркое лицо, ее прекрасное тело, ее яркие, восхитительные безумные мысли…

Ведь не считая переполняющей их ненависти мысли параноика были столь же прекрасны и соблазнительны, как и красота Барбары Пелл. Рискованно соблазнительными. Свободный мир, в котором Болди могли бы в безопасности ходить, жить и думать, не сдерживая своих мыслей в искусственные стесняющие рамки, как люди когда-то сгибали свои спины, раболепствуя перед хозяевами. Согнутая спина — это унизительно, но даже у раба сознание свободно. Стеснять мысль — все равно, что стеснять душу, и никакое другое унижение не может превзойти этого.

Но такого мира, о котором мечтали параноики, не существовало. Его цена была бы слишком высока. «Что получит человек, — зло подумал Беркхальтер, если он заполучит весь мир и потеряет собственную душу?» Эти слова, наверное, впервые были произнесены по этому случаю и подходили к нему, как никакие другие. Ценой должно было стать убийство, и кто бы ни заплатил эту цену, он бы этим автоматически запятнал купленный им мир и, если бы он был нормальным существом, он никогда не смог бы наслаждаться тем, что он купил столь дорого. Беркхальтер восстановил в памяти отрывок стихотворения и снова, может быть более поздно, чем сам поэт, писавший эти строки, ощутил вкус его горькой меланхолии.

Мысль Барбары Пелл выпустила ему вслед гневную, полную злобы стрелу презрения и ненависти.

«Глупец, все вы глупцы, вы недостойны телепатии, если ведете ее к упадку. Если бы вы только присоединились к нам…»

Ее мысль потеряла ясность и внезапно стала злорадно красной от льющейся крови, солоноватой и испаряющейся, будто все ее сознание с восторгом купалось в людской крови.

Беркхальтер, чувствуя слабость, оборвал мысленный контакт с ней. С неожиданной ясностью он осознал, что не окончательной свободной жизни они хотят, а предметом их вожделения являются средства достижения цели. Они утратили образ свободного мира. Все, чего они хотят, это убийство.

«Глупец, глупец, глупец! — летели ему вслед мысли Барбары Пелл. Подожди и увидишь! Подожди пока — один на два есть два, дважды два четыре, трижды два…»

Беркхальтер мрачно подумал: «Они к чему-то готовятся». И осторожно послал мысль на разведку за внезапный искусственный барьер, которым она пыталась скрыть мысль, когда осознала свою неосторожность. Она злобно сопротивлялась прощупыванию. Он чувствовал только смутные кровавые видения, кипящие за барьером. Потом она беззвучно засмеялась и швырнула ему ясную ужасную мысль параноика, отвратительно отчетливую картину, которая разве что не плеснула ему в лицо льющей через край кровавостью.

Чисто рефлекторно он стремительно отдернул свою мысль. Прикасаться к ее мыслям было столь же безопасно, что и к огню. Это был один из способов, которыми параноики могли при необходимости отогнать назойливую мысль обыкновенного Болди. И конечно же обычно ни один Болди не помышлял о прощупывании чужого сознания без приглашения. Беркхальтер содрогнулся.

Определенно, они к чему-то готовились. Он должен передать этот эпизод тем, чьим делом было знать все о параноиках. В любом случае мозг Барбары Пелл вряд ли дал бы много информации о секретных планах. Она была исполнителем, а не идеологом. Он отозвал от нее свои мысли, привередливо отряхивая грязь подобно тому, как кот отряхивает с лап воду.

Он поднимался по крутому склону, ведшему из Секвойи к его дому, намеренно отрывая мысль от всего, что оставалось позади.