Лиз повернула к нему исказившееся от растерянности лицо.

– Дэйв, я с таким трудом уговорила тебя пройти обследование. Тебе все равно, скажи, тебе что, действительно все равно?

Он целовал ее влажные глаза, не отвечая.

– Дэйв, нам нужно опять, опять, как тогда… – Слезы побежали по ее щекам. – Это твой последний и единственный шанс. Я сделаю все…

– Хорошо. Я же не враг себе, правда? Лиз вытерла слезы.

– Операцию нужно делать как можно скорее.

– Но хотя бы месяц у меня еще есть?

– Я хочу, чтобы ты сделал это немедленно.

– Попросить Терезу принести из кухни нож?

– Перестань паясничать!

– Лиз, людям хочется пировать даже во время чумы, так уж они устроены.

– Твои пиршества тебя сгубили!

– По-моему, ты спешишь ставить на мне крест. В этом ты превзошла даже самого Лейка, он хотя бы дает мне шанс.

– Он ни в чем не уверен.

– Только дураки во всем уверены. Лейк не дурак, хотя и зануда.

– Зачем тебе месяц?

– Ну хотя бы две недели.

– Это бесчеловечно, как ты не понимаешь! По отношению ко мне… и к тебе самому.

Дэвид молча выключил телевизор и стал быстро расстегивать податливые пуговицы ее жакета. Она покорно принимала его внезапную страсть. В такие минуты в нем было столько жизни, что, казалось, хватило бы на пятерых. И не верилось, что там, за дверью с медной табличкой, речь шла о том же самом человеке, ощущение которого, такое знакомое, по-прежнему ошеломляло ее… Лиз никогда не уступала мужу в любовном пыле, она умела чувствовать так же, как он, но для него эти чувства были естественными, как дыхание, а ей приходилось расходовать с ним всю себя.

* * *

Не отрывая глаз от газеты, Филипп протянул руку к резко зазвонившему телефону. Это опять была Соледад.

– Привет, дорогой, – на своем певучем английском сказала она и сразу же перешла к делу. – Мне нужно, чтобы ты встретился с Дэвидом, причем как можно скорее… («Соледад по-прежнему верна себе», – усмехнулся Филипп.)…Объясни ему, этому… – и тут она выдала по-испански несколько эпитетов, о смысле которых Филипп мог лишь догадываться.

Его всегда шокировало и одновременно привлекало виртуозное использование Ла Валенсианой отборнейшей испанской брани. Она знала великое множество ругательств и употребляла их, порой даже не задумываясь над тем, какую реакцию это может вызвать у окружающих. «В конце концов, вещи надо называть своими именами», – оправдывалась Соледад. Но самое интересное, что в ее устах ругательства не резали слух. Они даже не раздражали – скорее забавляли.

«Тебе надо на сцене не танцевать, а ругаться. Тогда никакая конкуренция не страшна», – пошутил как-то Филипп в пору их совместной жизни. «Как ты смеешь! – тут же вскипела Соледад. – Танец – моя жизнь! А ругательства? Ну, считай, что я их коллекционирую…»

Филипп осознал, что воспоминания отвлекли его и он не понял, чего хочет его бывшая жена.

– Прости, дорогая. Так что ты хотела сказать?

– Сердце Христово! Ты здоров ли, Филипп?! Я полчаса разливаюсь тут соловьем, а ты так ничего и не понял?! Хорошо, – Соледад тяжело вздохнула, – я попробую еще раз: найди Дэвида и врежь ему как следует, черт побери!

– Что-о? Что я должен сделать?!

– Филипп, неужели ты впал в маразм? Или я стала плохо говорить по-английски? Скажи Дэвиду, – Соледад явно начала терять терпение, – чтобы он держался подальше от нашей девочки, потому что мне совершенно не нравится вся эта история! Пусть перестанет с ней встречаться, иначе я приеду и задушу его собственным шарфом!

– А ты думаешь, они еще встречаются? – спросил ошеломленный ее напором Филипп.