— На сука! На-на-на! — прорычал я, добивая «худого».

В эфире стоял сплошной мат. Дрались мы, дралось второе звено, дралась подошедшая помощь. Деловито командовал старший у штурмовиков капитан Афанасьев, уводя своих: они свое дело уже сделали. Колонна и все зенитки уничтожены.

— Второй! Помоги Соколу, на него шесть пар навалилось.

— А как вы?

— Справимся! Работай! Недолго осталось! — Последнее я не сказал, простонал. Перегрузка просто вдавила меня в кресло.

К этому времени мы с Евстигнеевым сбили по одному «мессеру» и отбили атаку четвертой пары, когда одиночный ганс зашел со стороны солнца. Заходил на меня, но Микоян, в последний момент заметив атаку, успел вклиниться между нами.

— Черт! Меня подбили! — услышал я крик Степки.

Меня обдало холодом, переходящим в ярость. Сбили моего ведомого! Нет, мы, конечно, обговаривали такую возможность, даже нашли две более-менее подходящие площадки для вынужденной посадки на случай, если повреждения катастрофические и до своих не долететь.

— На-на-на! — Истребитель затрясся от длинной очереди. Подбивший Степку «худой», лишившись крыла, свалился в штопор.

— Как ты? Дойдешь?

— Нет! Все! Двигатель заглох! Есть дым!

Я быстро осмотрелся.

— Давай на вторую площадку! — Прыгать он уже не мог, высоты было едва за триста метров.

— Попробую спланировать…

— Черт! Горишь! Попробуй в пике сбить пламя!..

Немцы, видя, что я связан по рукам и ногам прикрытием своего ведомого, усилили напор.

— Готов! — яростно ухмыльнувшись, с чувством глубокого удовлетворения проводил огненный комок «мессера», падающего вниз.

Оставшиеся две пары фрицев отлетели, чтобы перегруппироваться, и издали наблюдали, как я кручусь около горящего ведомого — он так и не смог сбить пламя и шёл на вынужденную.

На вторую площадку Степка уже не успевал — она была выше, так что единственным шансом оказалась дорога.

Крутя головой, опасаясь внезапной атаки, я провожал Микояна глазами. «Лавочкин», не выпуская шасси, плюхнулся на землю и в густой пыли, дыме горящей плоскости и мотора, разбрызгивая щебёнку и вытекающее масло, заскользил к небольшому озеру у края дороги. Когда самолёт наконец-то остановился, на нём откинулся фонарь и на левое крыло вывалилась серая фигурка.

Дав газу, я полез наверх, где кружили хищные силуэты «мессеров».

Понятное дело, набрать высоту мне не дали: гитлеровцы понимали, что другого шанса у них может и не быть, поэтому бросились в атаку сразу.

Увернувшись от одного, я пропустил очередь второго и вдруг заметил, как ведомый второй пары не сворачивая прет прямо на меня. Поняв, что он идет на таран, зло ухмыльнувшись, довернул и, дав движку форсаж, направил кок винта на противника.

В этот раз немец не свернул, единственное, что я успел сделать, — нажать на педаль, так что столкнулись мы не лоб в лоб, а плоскостями. У меня напрочь отшибло левое крыло и изодрало хвост.

До земли четыреста метров. Истребитель падает, вращаясь вокруг оси — не выпрыгнуть, собьет целой плоскостью. Прежде чем успел осмыслить, что делаю, резким ударом открыл фонарь и отстегнул привязные ремни. Через секунду — на двухстах метрах — меня вышвырнуло из кабины. Последнее, что помню, прежде чем непроизвольно покинул истребитель, — это быстро приближавшееся крыло, потом удар и темнота.

Очнулся я от гомона толпы, хлопанья материи на ветру и пульсирующей боли с левой стороны тела. Попытка пошевелиться привела к тому, что раздался резкий, можно сказать, похожий на выстрел звук рвущегося полотна, за которым последовал рывок вниз. Поэтому первым делом я приподнял голову и только потом, открыв глаза, посмотрел наверх — звук шел оттуда.