Мирон вынул из за пазухи бутылку, но, вопреки собственной рецептуре, налил в стакан всего на треть и протянул мне.

– Ручки тёрпнут, ножки зябнут, не пора ли нам дерябнуть? – продекламировал он. – Пей, пока тёплый.

– Какой матёрый поэтище в тебе пропадает… – пробормотал я, выпил и поморщился.

– Чего морщишься? – обидчиво заметил Мирон. – «Вигор» – лучше всякой водки. И дешевле. И никогда не бывает «палёным» – делается только на ректификате, так как аптекари под статьёй уголовного кодекса ходят. Если кто то окочурится от «палёной» микстуры, сразу загремят на зону.

Он выпил, обсосал наледь с усов, и сизый нос начал окрашиваться в багровые тона.

– Полезная микстура, – философски заметил он, – особенно для творческих личностей.

– Андрей умней нас, – кивнул я на пустое место рядом со своим лотком. – Сидит себе дома в тепле да уюте…

Андрей Осокин работал в стеклодувной мастерской химического факультета университета. Платили ему гроши, поэтому он подрабатывал, выдувая стеклянные шары с зимним садом внутри. Красиво получалось, многие покупали детишкам на забаву.

– Андрея больше не будет, – вздохнул Мирон.

– В каком смысле? – настороженно поинтересовался я. Возраст у нас вроде бы ещё не «переходной», но по всякому бывает… – Заболел?

Мирон недоумённо посмотрел на меня, затем до него дошла двусмысленность собственной фразы. Он криво усмехнулся.

– Жив здоров, но злесь теперь долго не будет показываться. Повезло мужику, получил серьёзный заказ – стеклянные глаза делает. Первая партия – тысячу пар.

– Для инвалидов, что ли?

– Вряд ли. Одноглазым стеклянные глаза делают поштучно, а слепым они не нужны. Точно не знаю, но, думаю, заказ оплачивает какая то туристическая фирма. У кого деньги есть, сейчас ездят на сафари, охотятся на львов и крокодилов, а когда возвращаются домой, заказывают чучела. И платят таксидермистам хорошо, даже Андрюхе за пару глаз отстёгивают по сто долларов.

– Да уж… – завистливо вздохнул я. – Действительно, повезло Андрюхе…

Тут то покупатель и появился. А я настолько ушёл в себя, что не заметил, откуда он возник перед моим лотком. Грузный, в длиннополом, до пят, мятом пальто, поношенной меховой ушанке и огромных очках с тёмными оптическими стёклами. Рот от мороза прикрывал шарф, и наружу торчал лишь большой, почти как у Мирона, нос. Нос был бледный, нездорового желтоватого цвета, будто отмороженный. Бомж, не бомж – не поймёшь.

Он протянул руку в чёрной перчатке, взял с лотка Буратино, поднял за ниточку и подёргал. Буратино запрыгал в воздухе, показал двумя ладонями покупателю «нос» и мерзко рассмеялся, переходя с грубого баса на дискант:

– Гы гы, ха ха, хи хи…

Немудрёные для марионетки движения и звуки, но на покупателей производят впечатление. Особенно показушный смех.

– Сколько? – глухим голосом из под шарфа спросил покупатель.

– Триста, – назвал я минимальную цену. Если передо мной бомж, то и такая цена для него запредельная.

– Рублей?

– Долларов, – опередив меня с моей честностью, ехидно заметил Мирон.

Покупатель, не снимая перчаток, залез в карман, долго копался, наконец извлёк пачку долларов. Непослушными то ли от мороза, то ли оттого, что в перчатках, пальцами, отсчитал три сотенные купюры и протянул мне. Затем взял с лотка Буратино, сунул в карман и побрёл по аллее, заметая полами пальто снег.

Мы с Мироном застыли соляными столбами, глядя вслед по сумасшедшему щедрому покупателю, пока он не скрылся с глаз.