Изменить размер шрифта - +
Мне сейчас становится ясно, какникогда не было, что Л.-- это самое лучшее, что я в своей жизни встречал, и всякое раздумье о какой-то личной "свободе" надо отбросить как нелепость, потому что нет свободы большей, чем та, что дается любовью. И если я всегда буду на своей высоте, они никогда меня не разлюбит. В любви надо бороться за свою высоту и сим побеждать. В любви надо самому| расти и расти.

Так трудно было расставаться, и когда расстались, то больше увидел и больше полюбил. Зачем же тогдабояться последнего расставания, тоже ведь расстанешься и больше увидишь и больше полюбишь.

Чувствую, что уловил колебания весов, на которых перед всевидящим Оком взвешиваются наши дела. И я знаю, что когда Л. говорит о любви,в молчании твари и святых людей,чаша склоняется в ее сторону.А когда она говорит о простой радости от созерцания природы, о художестве, детстве -- чаша склоняется в мою сторону. На моей чаше лежит детство, игра, искусство и все другие лучшие желания человека - жить "как хочется". На ее чаше -- добро как любовь и молчание и обязанность человека жить "как надо".

-- Когда-то давно и я тоже наедине с природой оставалась, и была как ребенок. И мне показывалась земная тварь как игрушка. Теперь я, так не могу...

-- Значит, Л., жизнь-то все-таки одна, и зачем нам с тобою спорить: мне она дарит мир как игру, тебекак добро и любовь. Вот я и боюсь, дорогая, что, приняв через тебя любовь, я потеряю, как и ты, охоту к священной игре.

Что за вздор! Если я в защите себя нашла против страданий как целебное средство любовь, мне ли защищать самое страдание! Но если я не могу играть, то я любуюсь игрой, и оберегаю игру, и хожу за ребенком. Ты -мое дитя. И любовь к тебе -- это мой путь к радости. Ты играй, больше играй!

Если бы я убедился в предпочтении ею кого-либо, доходящем до меня через равнодушие, то я взял бы палочку, и вышел из дому неизвестно куда, и постарался бы так замести следы за собой, чтобы никто и не узнал, куда я ушел. А если бы попал в положение ее мужа и остался бы один, то я вступил бы с самим собой в смертельную борьбу за свободу от недоброжелательства к ней.

Надо быть самодовольным собственником, чтобы отказаться от возможности такой встречи с ее стороны и что я буду обойден. Но все,что возможно сделать человеку для защиты любимого от такой беды, она сделает.

Как бы радостна она ни была,эта солнечная женщина, но стоит ее оставить одну, как уголки губ ее опускаются, лицо удлиняется, обостряются на лице косточки, глаза уйдут неизвестно куда...

Через Л. мне стало дорого все,чемя бранился: лето, дача, жара, загорание, уход за телом и т. п., все, чем все живут, чему все радуются, что для всех является желанной целью,о чем все плачут, если этого нет.

Через Л. я получил то, что у всех, но, кажется, от этого не стал как все. Получил от нее заботу, внимание, ласку, какие в жизни я не имел ни от кого, и думаю иногда: "Что это? так у всех любящих бывает и это она дает всем или у нее это заготовлено только для меня. и она так любит только меня?" В особенных случаях я даже не выдерживаю и ее спрашиваю, и она обыкновенно отвечает, что так у нее в первый раз.

Теперь я больше ее не спрашиваю; какое-то особенное чутье подсказывает мне теперь, что у нее для меня и что у нее было для всех.;

Многое в мастерстве любви у Л. я принимаю за| действие любви, на самом же деле она, как мастер любви, умеет это делать для всех. Самая любовь жетолько тогда и есть любовь, когда она вызвана мною и для меня единственного.

Но это состояние единственного точно так же опаснокак успех для художника. В успехе голова художника кружится, и художник перестает быть бескорыстным и часто в корысти своей лопается, как дождевой пузырь. А в любви через признание "единственным" он делается собственником женщины, и через это любовь,как и талант, погибает.

|

Тщеславен ли я? Вот горе, что вся гордость моя опирается на то, что я, среди множества пузырей славы, направляю все свои моральные силы на охрану "единственного", я в искусстве как самая чистая девушка, а Л.

Быстрый переход