Посетители?

Нет, не посетители. Вита поняла это сразу. Все человеческое мгновенно слетело с нее мгновенно, как грубо сдернутое покрывало, обнажив и обострив до предела примитивные животные инстинкты — инстинкты беззащитного зверька, учуявшего близость хищника. Разум исчез. Сейчас жило только тело. Тело думало само. Тело отбросило прочь страшную боль утраты и липкий ужас, которые мешали ему двигаться, оставив только первобытную хитрость. Тело хотело жить. Отчаянно, безумно хотело жить. Любой ценой.

Тело бесшумно положило сумку на пол, повернулось и с беззвучной кошачьей грацией скользнуло в угол, откуда ему ухмылялся Черный Санитар. Тело рвануло с шеи шарф, наполовину вытащив его из-под воротника пальто, и он петлей повис на плече. Тело грубо выдернуло из ладони осколок, и кровь, до того струившаяся медленно, стремительно потекла из раны широкой лентой. Тело подняло ладонь и быстрыми движениями размазало эту кровь по шее и лицу, словно индеец, наносящий ритуальную раскраску. Потом тело легло на пол, рядом с Рябининым, и дернуло его на себя.

— Хорошо, что я успел! — долетел сквозь музыку от входной двери громкий задыхающийся знакомый голос. — Пошли, Витка там, это точно!

Фомин. Сука!

Потом. Забудь!

Санитар упал тяжело, стукнув рукой по полу, словно досадуя, что его потревожили, и улегся у нее на груди. Вита очень осторожно перевернулась на живот, так что теперь голова и плечи мертвого коллеги покоились у нее на спине. Его неживая тяжесть холодила даже сквозь пальто, и она сжала зубы, чтобы не заорать от вновь нахлынувшего ужаса. Мертвый Вовка лежит у нее на спине. Мертвый Вовка улыбается ей в пальто. Мертвый Вовка оценил бы такой конструктивный подход к смерти… мертвый, мертвый, мертвый…

Быстрей! Ты хочешь жить?! Тогда умри!

Я хочу, да, хочу, хочу-хочу-хочу…

— … а у нас на подходе ребята из «Файв» с композицией…

Быстрые шаги в коридоре. Она вывернула шею и, приоткрыв рот в немом крике, широко открытыми глазами уставилась туда, куда раньше смотрел Вова — на опрокинутую кадку с пальмой. Прости, Вовка, прости. Ты пока не будешь смотреть на пальму. Лежи на моей спине. Закрой меня. Ты нужен, чтобы они не видели, как я дышу. Лежи. Помоги мне! Мы же друзья с тобой, Вова, правда?! Прости, что я на тебя накричала сегодня.

— Графиня, только ради вас!

Шаги. Идут несколько. Один явно против воли — толкают, стукается о стены коридора, шелест сминаемых лиан.

— Что вы себе позволяете?! Я все сообщу…

— Заткнись!

Первый испуганный голос незнаком, а второй… Она знает этот голос. Она слышала его. Давно? Или совсем недавно?

Господи, как страшно. Они не поверят! Не поверят! Стоит только пощупать пульс — и все. Да и щупать не обязательно — грохот ее бешено колотящегося сердца разносится по всему залу. Он, наверное, слышен и в коридоре. Может, они его уже услышали. Идут, улыбаются, смеются над глупой маленькой девочкой, которая пытается их провести. «Нет, — скажут они, войдя в зал, — ты нас не обманешь! Как может оказаться мертвой маленькая девочка, если и в коридоре мы слышим, как бьется ее сердце?!»

Что хуже — умереть или сойти с ума?

Не увидьте меня!

— Ты-то чего приперся?! — долетел до нее все тот же полузнакомый голос, и голос Фомина тут же ответил:

— Как же… меня Слещицкий прислал… велел помочь… наверняка чтобы…

— Ян?! Вот сука! Ты точно дверь запер?

— Да. А разве вы… — шаги остановились возле входа в зал, и фраза прервалась тонким всхлипывающим «ы-ых!», точно Фомина кто-то ударил в живот. Краем глаза Вита увидела три темных силуэта, которые на мгновение застыли в дверном проеме, потом один из них резко сел на пол, и она услышала сырые тошнотворные звуки — его начало рвать.