— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — спросил он.

— А-а, это ты, Фрэнсис, какой приятный сюрприз. — Голос ее был еле слышен.

— У меня были дела неподалеку, мама, и я решил заглянуть.

— Очень любезно с твоей стороны, дорогой.

Встав, Пэймер закурил и подошел к камину.

— Сегодня у меня был разговор насчет Сэмсон-кей.

— Так ты собираешься взять отпуск, дорогой? Если ты все-таки решишь поехать, а этот любезный мистер Сантьяго окажется там, передай ему от меня привет.

— Непременно. Ведь это твоей матери наша семья обязана тем, что владеет Сэмсон-кей? Я не ошибаюсь?

— Да, дорогой, ее отец, Джордж Херберт, подарил его ей на свадьбу.

— Расскажи мне снова о войне, мама И о Сэмсон-кей.

— Большую часть времени, пока шла война, отель пустовал. Конечно, тогда он был совсем маленький — небольшое строение в колониальном стиле, только и всего.

— А когда ты туда отправилась? Ты же, в общем, никогда об этом не говорила, а я был слишком мал, чтобы запомнить.

— В марте 1945 года. Ты родился в июле, годом раньше, а на Лондон без конца сыпались эти ужасные немецкие ракеты «Фау-1» и «Фау-2». Твой отец к тому времени уже демобилизовался и входил в состав правительства Черчилля, занимая, как и ты, пост заместителя министра. Его беспокоили продолжающиеся налеты на Лондон, и он отправил меня с тобой на пароходе в Пуэрто-Рико. Оттуда мы перебрались на Сэмсон-кей. Теперь я припоминаю. Мы приехали туда в начале апреля, добравшись из Тортолы на пароходе. Познакомились с одним стариком и его женой. Оба — чернокожие. Очень приятные люди. Фамилия у них была Джексон. Звали их Мэй и Джозеф.

Когда она умолкла, он, подойдя, присел на край кровати и снова взял ее за руку.

— А кто-нибудь туда приезжал, мама? Ты в состоянии вспомнить?

— Приезжал ли? — Она открыла глаза. — Только мистер Штрассер. Такой приятный мужчина. Твой отец сказал мне, что он, возможно, приедет. Однажды вечером он и появился, но ненадолго. Он сказал, что его ссадили с рыбачьей лодки, следовавшей мимоходом из Тортолы, и вот тут-то и налетел ураган. Это было ужасно. Мы двое суток просидели в погребе. Я все время не выпускала тебя из рук, однако мистер Штрассер оказался сама любезность. Очень добрый человек.

— А что случилось потом?

— Довольно долго он жил у нас. Думаю, до июня, а потом приехал твой отец.

— А Штрассер?

— После этого он уехал. У него были дела в Южной Америке, война в Европе, конечно, уже закончилась, и мы вернулись в Великобританию. Черчилль потерпел поражение на парламентских выборах, твой отец перестал быть депутатом парламента, и тогда мы поселились здесь, дорогой. Переехав на ферму, мы испытали огромное разочарование.

Ее речь стала слегка бессвязной.

— Когда-то, — сказал Пэймер, — ты мне рассказывала, что отец служил вместе с сэром Освальдом Мосли во время Первой мировой войны, им доводилось сидеть в одном окопе.

— Это правда, сынок, они были закадычными друзьями.

— Мама, ты помнишь «чернорубашечников» Мосли, Британскую фашистскую партию? Отец имел к этому какое-нибудь отношение?

— Боже, конечно нет. Бедняга Освальд. Он частенько приезжал сюда на выходные. В начале войны его арестовали, вменив ему в вину профашистские настроения. Смех, да и только. Он был такой джентльмен. — Ее голос постепенно стих, но потом вновь окреп. — Нам тогда пришлось нелегко. Одному только богу известно, как нам удалось добиться, чтобы ты остался учиться в Итоне. Нам всем здорово повезло, когда твой отец познакомился с мистером Сантьяго.