|
Мать Таисея меж тем жалобы свои продолжала: — Красота—то где будет церковная? Ведь без малого двести годов сияла она в наших часовнях, двести годов творились в них молитвы по древнему чину за всех христиан православных... И того лишиться должны!.. Распудится наше словесное стадо, смолкнет пение за вся человеки и к тому не обновится... Древнее молчание настанет... В вертепах и пропастях земных за имя Христово придется нам укрываться... Вошел приказчик и, положив на столик пакеты, тотчас удалился. Ни слова, ни взгляда хозяин ему. Стучит по—прежнему пальцами по новым пакетам. Долго еще Таисея жалобилась с плачем на скитские напасти. Встал, наконец, с места Илья Авксентьич и, взявши пакеты, сказал матерям: — Вам, матери, надо теперь, поди, у других христиан побывать, да и мне не досужно. Вот вам покамест.— И, набожно перекрестясь, подал каждой старице по пакету.— Перед окончаньем ярманки приходите прощаться, я отъезжаю двадцать седьмого, побывайте накануне отъезда, тогда мне свободнее будет. В ноги поклонились матери благодетелю, а потом сотворили начал на отход свой. — К нам, честные матери, милости просим,— молвил Петр Андреич Сушилин.— На хлебный караван на Софроновской пристани пожалуйте. В третьей барже от нижнего края проживанье имеем. Всякий дорогу укажет, спросите только Сушилина. Не оставьте своим посещеньем, сделайте милость. — Благодарим покорно за ваше неоставленье,— отвечала за всех Маргарита оленевская, и все старицы поклонились Сушилину великим обычаем. — И меня не забудьте,— примолвил Старожилов.— Мы отсель недалече, всего через лавку. — Не преминем, благодетель Артемий Захарыч, безотменно побываем,— сказала мать Маргарита. И перед Старожиловым сотворили матери уставное метание. — Нас—то, матушки, не обойдите, нас не оставьте своим посещеньем,— молвил старик Порохонин.— В Панском гуртовом по второй линии. Знаете? — Как не знать, Никифор Васильич,— сказала Маргарита.— Старинные благодетели, никогда не оставляли нас, убогих, великими своими милостями. Благодарим вас покорно. И ему сотворили метание. — И к нам в лавку милости просим,— пробасил купец—исполин Яков Панкратьич Столетов.— Возле флагов, на самом шоссе в Скобяном ряду. Не оставьте!.. И его благодарит мать Маргарита оленевская, и ему все матери творят метания. С тем и вышли они вон из палатки. За матерями один по другому пошли и купцы; остался один туляк—богатырь Яков Панкратьич Столетов. Сойдя с лестницы, встретил Сушилин сырохватовского приказчика. — Зачем это ты, Петр Иваныч, пакетцы—то менял?— спросил он у него, поглаживая свою жиденькую седенькую бородку. — Надо полагать, оченно уж разжалобили хозяина—то. Спервоначалу велел в каждый пакет по радужной положить, потом по двести велел, а под конец разговора по триста. — Ишь ты! — молвил хлебный торговец.— По триста!.. Вон оно как! И, задумавшись, пошел вон из лавки. — А что, Яша? Дернем? — спросил Илья Авксентьич у Столетова, когда они остались один на один. |
