|
Подняла Дуня опущенные в землю очи. И — в густой чаще сирени видит... С места вскочила, крепко прижавши руки к девственной груди. Смотрит... Нет, это не сонная греза, не таинственное виденье. Совсем не то, что видала она в минуты восторга с сионской горнице и что являлось ей в тиши полуночного часа, когда предавалась она созерцанию. "Он"! Живой! Тот, по ком когда—то сердце болело, в ком думала счастье найти. Зорко, участливо, скорбно глядит на нее Петр Степаныч. В глазах укор и раскаянье, на ресницах слезы... "Фленушка!" — вихрем пронеслось в мыслях Дуни. Его лицо оросилось слезным потоком. И видит Дуня — робко простирает он к ней руки.. О чем—то молит... Преклоняется... А где—то далеко голоса, тихое бряцание арфы... и чудная песня незримых: Любовь все прощает, Все покрывает, все забывает. Ринулась к "нему" с отверстыми объятьями... Перед ней Варенька. — Вот куда ты запропастилась, а я искала, искала тебя... Что за охота ходить сюда?.. Больше часа искала я тебя по саду... Здесь сыро, мокро — пойдем лучше в сад!.. Еще простудишься... И лягушек здесь множество... Мы никогда сюда не ходим. Все исчезло, все смолкло от первого звука Варенькина голоса. Молча опустилась Дуня на скамью. Из светлого рая да вдруг на скорбную землю!.. Не знает, что и сказать... Досадно ей на Вареньку. Зачем нарушила сладкий покой ее? Зачем исчезли прекрасные виденья? Зачем смолкли чудные голоса?.. — А я, искавши тебя, в богадельню заходила, — продолжала Варенька. — У Матренушки целый собор... Хочешь послушать людей "малого ведения"? Много их там. Непременно опять станут толковать про Данила Филиппыча, про Ивана Тимофеича. Ежели хочешь, пойдем. Только не в богадельню, — в вишенье станем. При нас не станут много говорить. Пойдем, послушай. — Постой! — молвила Дуня, отстраняя рукой Вареньку. — Я устала... Отдохнуть бы мне... — Так лучше в саду отдохнешь, — сказала Варенька. — Здесь место глухое. Нарочно забросили его, чтобы сторонним этих окон не было видно. Это ведь сионская горница, — прибавила она, указывая на окна нижнего этажа. — Эти восемь окон сионской горницы, рядом в три окна кладовая, тут сложены белые ризы (Белые ризы — рубашки, надеваемые божьими людьми для радений.), знамена, покровцы и свечи. А дальше окна из одевальных комнат. Бессознательно глядела на все Дуня, думая совсем о другом. Она все еще была под влиянием только что исчезнувшего виденья. — Пойдем же в сад, — стояла на своем Варенька. Нельзя здесь оставаться. |
