Конечно. Вот она, связь. Искусство. Но это же естественно, разве не так? В конце концов, занимается‑то он искусством. Покупает и продает. Может, это какое‑то мошенничество с предметами искусства? Туризм плюс романтическая поездка как ширма для прикрытия темных дел. Но каких дел и каким образом? У него и времени заняться делами не было. Да и какое такое особенное искусство они видели (церкви – не в счет, а самое интересное, что было, – это картина на дарохранительнице, но даже и она на поверку оказалась «почти», но все же не шедевром), а скоро они вернутся во Флоренцию, чтобы успеть к раннему самолету в понедельник, и уик‑энд завершится. Если только он не задержится, чтобы проворачивать свои дела. Но тогда зачем было тащить сюда ее?

Нет, чего‑то тут она не улавливает. И голова раскалывается от попыток понять.

Два... Три... Гулкое эхо башенных часов замерло. С противоположного края площади донесся низкий жужжащий звук, словно циркулярная пила вдруг заработала в ночи. Из переулка напротив показался мотороллер, двигавшийся как игрушка с дистанционным управлением. За рулем был длинноволосый парень, на заднем сиденье, обхватив руками его талию и прижавшись к нему, сидела девушка в мини‑юбке, голые ноги ее обдувал ночной ветерок. Они промчались по булыжникам площади с двигателем, сердито дребезжавшим на неровном покрытии, мелькнули мимо Анны и завернули в улицу слева от нее. Жужжание постепенно стихло. Итальянская парочка разъезжается по домам после гулянья. Остается лишь надеяться, что их возвращения не ждут взволнованные и бессонные домашние.

Она представила себе, как парочка прощается на пороге: торопливое объятие, пока наверху не зажегся свет. Картина эта привела за собой другую – собственный ее возлюбленный, распростертый на кровати в номере лучшего городского отеля. Мысленно она тщательнее воспроизвела перед собой его черты.

Он любит спать на животе – это она уже себе уяснила, – голова повернута в сторону, пол‑лица смято подушкой, дышит глубоко, звучно. В покое его плечи и торс кажутся массивными и, если вглядеться, немного, что называется, дряблыми. Но выглядит он еще хорошо, еще хочется касаться его тела. Она вообразила себе это прикосновение: кожа плотная и в то же время гладкая, чуть влажная и липкая от пота, капельками проступившего на ней. Взгляд и руки ее опустились ниже, вдоль спины к ягодицам, и этот своеобразный вуайеризм придал ее глазам выражение холодное, оценивающее, почти жесткое. Над бедрами наметились складки – последствия всех этих дорогих обедов и ужинов. Попадались ей задницы и покрасивее. На ее веку. Она представила себе, как кто‑то (она сама?) будит его шлепком по ягодицам: «Хватит, парень, просыпайся‑ка! Принимайся за дело! А то дама твоя заждалась!» Он поворачивается, не сразу понимая, что к чему, и она замечает все – и чуть отвислую нижнюю челюсть, и затуманенный мутный взгляд.

Остановив перед собой эту картину, она стала упиваться ее неприглядностью, жадно глотая, как в «Заводном апельсине», целебное снадобье отвращения. «Я не люблю твое тело, – думала она. – От него так и пышет самодовольством. Не понимаю, как я не видела этого раньше. И вовсе не надо мне, чтобы твои руки опять прикоснулись ко мне. Я не уверена даже, что смогу теперь переспать с тобой».

Она открыла глаза, и в поле зрения опять ворвалась площадь – молчаливая, спокойно‑уверенная в неотразимости своей древней красоты. Она ощутила почти осязаемое облегчение. «Почему тебе не везет с мужчинами, Анна? – думала она. – Что у тебя за вкус – тянет на всяких паршивцев!»

Мыслью она вернулась к себе домой, в кухню, где за столом с одного его бока сидели Пол и Майкл, перед ними стояла полупустая бутылка вина и было разложено «Умное лото». Напротив за столом сидела Лили; чуть подавшись вперед, она сжимала в пухлом кулачке фишки, готовясь бросить их на доску с видом серьезным и в высшей степени сосредоточенным.