Но если он сейчас не сдвинется с места, то дотронется до него она. Он стоял у нее на пути и, кажется, не имел намерения сделать шаг в сторону.

Так тому и быть.

– Мне надо сейчас подняться к себе, – негромко сказала она, чувствуя, что маниакальная настойчивость покидает ее. – Я устала и хочу спать.

Она ждала, что он сдвинется с места, давая ей пройти. Он не шевельнулся, и она подошла на шаг ближе. Она чувствовала, как наливается тяжестью его тело, видела, как подрагивает щека. От страха это или от ярости?

Еще шаг. Теперь можно и ударить. Но что бы ни случилось, больше не будет ни подарков, ни клятвенных обещаний отпустить домой, ни интимных ужинов перед камином. И откровенничанья об утрате возлюбленной. Несмотря на все ее ужимки перед зеркалом, несмотря на все хитрости и уверения, он ее не отпустит. Теперь она знала это точно. Как знал и он. На нее опять повеяло его запахом – застарелым запахом химикатов в смеси с потом, кислое на кислом, словно внутри него уже началось гниение. Где‑то у себя на теле он держит ключ от подпола, и где‑то там, внизу, хранятся ее паспорт и билет, и там же – выход наружу. Кончай же с этим, думала она. Так или иначе, но кончай.

– Послушайте, – сказала она, с улыбкой поднимая на него глаза и глядя на него, словно в зеркало, – я знаю, как вы скучаете по ней, Андреа. И я очень вам сочувствую. Но... – Слова витали в воздухе, намеренно негромкие, почти ласковые. И пока они раздавались, правая рука ее метнулась из мрака, рука с тяжелым предметом – лошадкой Лили в кисти.

Все должно было выйти лучше, чем вышло. Стелла была права; она, Анна, умела врать и разыграла все она лучше некуда – общение с зеркалом, болтовня, спокойствие, далее ласковый тон. И насилие ее не смущало больше. Нет, она решила ударить его, и ударит, изо всей силы. Вернее, ударила бы, если б первым не ударил ее он. Трудно было ожидать от столь сдержанного человека такой прыти. Он словно знал, что она сделает, знал раньше, чем она сама. Его рука вырвалась из кармана, как неожиданно вспорхнувшая из‑под ног птица. Одно движение – больше не потребовалось, удар ловкий, меткий, его кулак, пришедшийся ей в лоб, справа, над глазом.

Отсутствие – Воскресенье, ранним утром

Центральная пьяцца походила на кадр из какого‑нибудь фантастического фильма – призрачная, без машин и малейших признаков жизни. Освещенные редкими галогенными фонарями булыжники под ногами словно зыбились, как прибрежная галька на отмели, а вся площадь будто кренилась, бросая вызов законам гравитации. Бибиена после высадки инопланетян. Когда даже тел убитых не осталось.

Кроме ее собственного. Она сидела на скамье под старым величавым каштаном, уставившись в пустоту. Она пыталась сосредоточиться и думать, но не слишком преуспевала в этом. Иллюзия омываемых водой камешков на отмели отвлекала, и ей вспомнился гладкий лед катка, пол квартиры в Фьезоле в их первую ночь. Казалось, это было так давно. А в происшедшем всюду зияли какие‑то скрытые провалы, видимость оказывалась обманчивой. Трудно было придерживаться известных ей фактов. Теперь хорошо бы поспать, но разговор по телефону выбил ее из колеи, накачав адреналином, и хоть глаза у нее и закрывались, она знала, что, сомкни она веки, сон все равно не придет, особенно в постели рядом с ним.

Поначалу на воздухе ей стало лучше – ночное небо было таким ясным, а воздух казался таким свежим и благоуханным. Такое новое и неожиданно приятное ощущение для кожи британки – ночное тепло, словно солнце успело напитать собой воздух. Экстремальные температуры порождают экстремальный темперамент. Вот почему американцы такие экспансивные, думала она.