– А вы рассказали об этом кому‑нибудь еще? Я хочу сказать, обращались в полицию?

– Ой, бросьте. Вы там, наверное, детективных сериалов по телевизору насмотрелись. Да будет вам известно, что нью‑йоркские копы преступников не ловят, они только страховочные формуляры заполняют. И надеются, что, мягко пожурив взломщика или отшлепав его по попке, они так его этим устыдят, что он и думать забудет о преступлениях. Вы думаете, кто‑нибудь здесь заинтересуется каким‑то психом‑англичанином, отхуячившим систему сигнализации? А потом, как мне сообщить, какое имя назвать? Маркус Ирвинг или – как вы говорили, он вам представился?

– Тейлор. Сэмюел Тейлор. У него и паспорт есть.

– Ах, что вы говорите! У Маркуса Ирвинга тоже был паспорт. Сама видела.

– Господи, ну что тут поделаешь! Не могу выразить, как я вам благодарна, я...

Софи рассмеялась.

– Вовсе вы не благодарны, вы бы хотели ничего этого не слышать и не знать. Как и я на вашем месте. Если это может послужить утешением, то скажу вам, что я баба тертая и мужиков на своем веку немало перевидала. Но такого, как этот парень, я в жизни не встречала – даже близко. Вот и порадуйтесь тому, что вас трахнет отменный жеребец. А наутро стяните у него с тумбочки его бумажник – и была такова. Если рискнете, можете написать губной помадой на зеркале рядом со своим и мое имя. И проверьте, захватили ли его кредитные карточки, – добавила Софи, купаясь в волнах фантазии, столь целительной для раненого сердца. – Счастья вам!

И телефон заглох.

Анна повесила трубку и с минуту посидела, уткнув в ладони лицо, пытаясь переварить то, что узнала.

Подняв глаза, она увидела в дверях хозяина отеля, внимательно за ней наблюдавшего. Она стала вспоминать, сколько денег у нее осталось наверху. Возможно, ей так и так придется позаимствовать его бумажник.

– Все в порядке, синьора Тейлор? Она встала из‑за стола‑

– Да, в полном порядке, благодарю вас. Сколько я вам должна?

В руке у него был блокнот. Он заглянул в него с выражением почти скорбным.

– Боюсь, что девять тысяч сто лир, – с кривой улыбкой произнес он.

Сорок фунтов, подумала она. Господи. Ну зато очерк получится что надо. Она потянулась к сумочке.

– А квитанцию выписать вы мне сможете?

Дома

Я тихо залезла в постель, прижалась к тельцу девочки. Она была теплая, спокойная, но это не успокаивало. Я лежала, вслушиваясь в ночь, вернее, в то, что осталось от ночи. Где‑то в листве платана через дорогу уже пробудилась энтузиастка‑птичка и распевала, приветствуя зарю. Я закрыла глаза, но поняла, что перекурила и спать не могу. И думать толком – тоже не могу. Наркотик вышиб из меня способность разумно мыслить. Все, что я могла, это твердить, вертя ее так и сяк, фразу, сказанную Лили на лестнице: «Когда она сказала „до свидания“, голос у нее был такой... печальный, словно она не хочет класть трубку».

Что будет, если Анна не вернется домой? Впав в параноидальный ступор, я не могла думать о вариантах. Обдумаем это после. Но лучше все же подготовиться. Итак, что же, черт возьми, мы будем делать?

В завещании, составленном вскоре после рождения Лили, Пол и я именовались опекунами на паритетных началах. Мы, разумеется, никогда не говорили о том, что это может означать. Сам факт подписания подобного документа нам виделся защитой и гарантией от того, что это, возможно, когда‑нибудь и произойдет.

Но что, если произойдет? Или уже произошло? Ребенок не может жить на два дома. Пол любил Лили и был ей прекрасным отцом на пятницу и субботу. Никто не мог бы этого отрицать.