– А кто платил? – осторожно спросила Анна.

– Хороший вопрос. Но так как делалось все по обоюдному согласию двух взрослых людей, – сказала Софи, преувеличенно четко выговаривая слова, – то билет купила я, а он взял на себя остальное – ну, там... отели и всякое такое. Знакомая картина, а?

– Да, – призналась Анна с застенчивостью не совсем напускной. – Немножко. А потом что было?

– А ничего! Великолепно провели время. Точь‑в‑точь кино! – На минуту приятные воспоминания, видимо, заслонили боль и страдания. – Любовник он был потрясающий, задаривал подарками, распинался в уверениях, как много я для него значу и как замечательно все у нас будет, потом проводил меня на нью‑йоркский самолет, как радиацией светясь любовью. – Она помолчала. Может быть, в этот момент ей вспоминалось, как, прилетев в Нью‑Йорк, она вошла к себе в квартиру в бурлении чувств, переполненная эмоциями, как электросушилка горячим воздухом. Сбой биологического ритма в результате перелета она, возможно, преодолевала, высвобождая место в шкафу для одежды еще одного человека.

– А потом?

– А потом – бац, и все кончилось. Вот так. Полный нуль. Вез единого слова, без звонка, без письма и даже открытки. Больше я о нем ничего не знаю. Наподдал, и все!

У писавшей за столом Анны авторучка застыла в воздухе.

– Но почему? То есть... зачем было уверять вас в том, как это серьезно, если не собирался продолжать отношения?

– Думаете, я сотни раз не задавала себе этот вопрос? Понятия не имею, зачем! Единственное, что знаю – вот он в постели не может от меня оторваться и строит планы насчет женитьбы, а в следующую минуту – раз, и нет его, исчез, как в воду канул.

– И собирался жениться?

– Ну да! Хорошенькая шутка, правда? У меня на этот счет нюх собачий, я здорово чувствую, когда врут, но тут я купилась, развесила уши!

– Так он не сказал вам, что женат? Она фыркнула.

– Нет, нет. Впаривал мне, что разведен, что уже два года, как один, и созрел для серьезного чувства. Хорошо так говорил, красноречиво и с жаром, редким для англичанина. Говорите, он женат?

– Да не знаю. То есть, по его словам.

– И вас это не смущало?

– М‑м... строго говоря, нет. Можно сказать, меня это устраивало.

– Какое милое совпадение! Расскажите, как вы с ним познакомились.

– По объявлению. В солидной газете.

– Черт возьми! –торжествующе воскликнула Софи Вагнер. – И пошло‑поехало. Ну а теперь что? Вас по‑прежнему «устраивает», что он женат?

– Ну... и да, и нет. Так или иначе, теперь он...

– Только не говорите мне, что он собирается ее бросить, ладно?

– О, господи... – тихонько простонала в трубку Анна, но больше из солидарности со страдающей Софи Вагнер, чем как выражение собственной боли. Потому что в этот момент никакой боли она не чувствовала: то, что было, прошло, свернуто в тугой комок и проглочено вместе со слюной усилием горловых мускулов, и теперь это глубоко внутри, медленно переваривается желудочным соком, расщепляется, растворяется, превращаясь в ничто. Все ушло, и теперь горизонт удивительно чист и ясен, видим на много километров, и впереди маячит лишь одна перспектива – мучения. Она не чувствовала ни малейшей боли, настолько не чувствовала, что это даже пугало. А наверху крепким здоровым сном спал он.

– Послушайте‑ка, – участливо сказала ее американская кузина, – не стоит вам так уж убиваться. Хорошо, что вовремя его раскусили.

– Да.