– Не злись на меня, Стелла. И без того тошно. К Крису это не должно иметь никакого отношения.

Я немедленно пошла на попятный.

– Прости. Что же он говорит? Ты ему сказала?

– Нет. И не собираюсь. Все равно его здесь не будет. Получил корреспондентский пост в Вашингтоне. Он и пришел мне это сообщить. На следующей неделе они улетают.

Помню, что я мысленно воскликнула: «Слава тебе господи!» Значит, больше не будет его рожа вечерами маячить на наших телевизионных экранах. Вместо этого мы будем лишь со страхом подмечать отдельные черточки сходства с ним в его ребенке.

– Я хочу растить ребенка самостоятельно. Хотя, конечно, надеюсь, что и вы с Полом тоже в стороне не останетесь.

– Господи, Анна – все‑таки проговорила я, потому что в подобных случаях выбора нет: надо говорить правду. – Я даже не уверена, что люблю детей...

– Потому что у тебя не было опыта. Этого ребенка ты полюбишь. Обещаю.

И она оказалась права. Ребенка я полюбила. Как и все мы. Однако впоследствии, думая об этом, я все‑таки помнила свою обиду на то, что Анна так долго таила все от меня, и далее прелесть Лили не могла перечеркнуть для меня эту обиду. В конце концов, даже самая сильная любовь не мешает видеть недостатки и промахи любимого существа, и, кажется, примерно тогда я уяснила для себя, что Анна, всегда обладавшая явным талантом вранья в необходимых житейских размерах – касалось ли то экзаменационных работ, сроков, устанавливаемых нанимателями, или же интимных отношений с любовниками, – могла также скупиться на откровенность и со мной, своей лучшей подругой.

Шесть месяцев спустя я прибыла в Лондон к моменту рождения ребенка, и Лили явилась в этот мир под опеку крестной, которая была ей ближе, чем кровные родственники, и суррогатного отца, уделявшего ей больше внимания, чем мог бы уделять родной.

Что же до собственных моих биологических часов, то либо я тугоуха, либо, едва начав тикать, они вскоре и встали, ибо, насколько я помню, желания иметь ребенка у меня никогда не было. Ничего особенного – обычный здоровый эгоизм, отвергающий возможность любого соперничества. Строго говоря, я и о мужчине‑то до поры до времени задумывалась мало, во всяком случае, серьезно не задумывалась. В личном плане мне это не кажется какой‑то моей эмоциональной ущербностью, это больше связано с тем, что мне не надоедает общение с самой собой, а незакрытая крышка унитаза, когда я вхожу в уборную, раздражает сверх всякой меры. Разумеется, существует и теория, согласно которой дети, рано потерявшие родителей, вырастая, опасаются создавать собственную семью, страшась дальнейших потерь. Правда, есть на этот счет и другая теория, утверждающая нечто прямо противоположное. Однако мне было не до теорий – жизнь и без них оказывалась чересчур сложной и запутанной. Как бы там ни было, романы мои по большей части длились недолго – так называемые мимолетные связи (для которых Амстердам представляет идеальную почву) с молодыми людьми, паспорта которых были испещрены обилием виз. Для подобных романов месяц – это уже солидный срок, по истечении которого предмет исчезал, отправляясь еще куда‑нибудь, я же возвращалась к привычной своей жизни, заново наслаждаясь одиночеством.

Строго говоря, присутствие в моей жизни Рене никак этого одиночества не нарушало, хотя по возрасту и общественному положению он был мне по меньшей мере ровней. Познакомились мы с ним еще до рождения Лили. В Амстердам он приехал на конференцию, и первую нашу ночь мы провели с ним в его номере отеля, где поначалу мне даже пришло в голову, что знакомство с ним – это моя последняя отчаянная попытка сравняться с Анной и тоже забеременеть. Однако на практике до этого дело не дошло, и когда потом я спросила его, в минуту передышки положившего голову на мой живот, уж не слышит ли он там звуков зарождения новой жизни, то сделала я это только потому, что была абсолютно уверена, что ничего там он не слышит и слышать не может.